Iii-

I

П р о ф . Е. Д .

ПОЛИВАНОВ

РУССКАЯ ГРАММАТИКА
В СОПОСТАВЛЕНИИ
С УЗБЕКСКИМ ЯЗЫКОМ
/

ГОСИЗДАТ УзССР
ТАШКЕНТ—1934

то на запрос учащихся: „Откуда нам научиться верно склонять или верно ,
спрягать любое данное русское с л о в о ? " — м о г у т быть даны лишь 2 ответа:
Первый ответ — „Усваивайте склонение, respective спряжение каждого данного слова на практике — из живой русской речи или из литературных
текстов".
Второй же ответ: „Ваш запрос будет удовлетворен тогда, когда будет издан Г р а м м а т и ч е с к и й с л о в а р ь русского языка, в котором
все индивидуальные, т.-е. все так называемые „неправильности" в склонении, respective в спряжении данного слова будут указаны". Но ясно, что
примириться с первым ответом для преподавателя русского языка это
означает: признать свою беспомощность и ненужность, признать вообще
невозможность научить школьным путем русскому языку. Это — постыдная
капитуляция перед трудностями русского языка. Остается, следовательно,
второй ответ — ответ, указывающий, что теоретическая база для овладения
всеми (пускай в объеме 10.000 — 15.000 слов) трудностями русского языка,
всеми „неправильностями" русской морфологии возможна: это — расположенный по алфавитному порядку Г р а м м а т и ч е с к и й
словарь.1
Удастся ли и когда удастся осуществить издание всего с о с т а в а
вышенамеченной
серии пособий будет зависеть уже не от меня.
Узгосиздатом мне заказана лишь первая книга этой серии — „Грамматика".
Чго касается остальных трех, то они („Синтаксис" — под несколько иным
заглавием) были заказаны мне Средазкнигой еще в 1925 году; но благодаря ликвидации этого издательства, рукописи их так и остались до сих
пор неизданными (чему способствовал с другой стороны мой отъезд из
Средней Азии).
В заключение, выражаю свою благодарность рецензентам этой моей
„Грамматики" — профессору Шенгели, Грищенке, и особенно Гази Юнусову
за ряд полезных указаний.
XI. 1919

Я намеренно называю такой „Словарь* г р а м м а т и ч е с к и м ,
а не только м о р ф о л о г и ч е с к и м , так как сн должен, в известной мере, содержать в себе и моменты
ф о н е т и ч е с к о г о с л о в а р я русского языка, например, в виде таких пояснений: „ с е г о д н я <го читать во)* „ б л е ф звучит как узбекское Bief" и т. п.
1

в этом именно значении нами обычно и понимаются такие выражения,
как „немецкий язык", „французский язык", „английский язык" и т. д.
Не будем останавливаться на прочих окказиональных значениях;
вышеуказанных четырех основных значений уже достаточно для того,
чтобы обнаружить многообразный характер слова „язык" в нашем, не
только обывательском и популярном, но и научном словоупотреблении.
На противоречивость значений слова .язык" обращено было внимание
и тов. С т а л и н ы м : в одной из своих речей он констатирует мнимое
противоречие между ожидавшимся сокращением числа языков (т. е. числа
я з ы к о в ы х с и с т е м ) , которое должно было иметь место (и фактически имеет место) в эпоху строительства социализма в СССР и, с другой
стороны, одновременным же увеличением числа языков (фактически: увеличением числа л и т е р а т у р н ы е я з ы к о в ) в виде целого ряда новых,
доныне не существовавших, письменных языков у восточных, северных и др.
нацменьшинств Союза. Вполне правильно ожидаемое с о к р а щ е н и е
ч и с л а я з ы к о в (если под языком здесь понимается всякая дифференцируемая речевая система), без всякого сомнения, и на деле имеет
место в нашем Союзе: если общее направление языковой истории в сто
рону сокращения числа (т.-е. объединения) диалектов и языков, было
характерно и для капиталистического строя, 1 то тем более оно неизбежно
в экономических условиях нашей эпохи, эпохи построения бесклассового
социалистического общества. И этот процесс „объединения" отнюдь н е
исключает появления новых „литературных" (точнее: иисьменно-литературных) языков, что в свою очередь составляет характерную черту советской национально-языковой политики. Наоборот, оба процесса даже органически увязываются друг с другом: появление письменного стандартного
диалекта (т.-е. письменно-литературного языка) ускоряет процесс объединения разговорных говоров (respective диалектов, наречий) данной национальности. Таким образом, это мнимое противоречие (между сокращением
и увеличением числа языков) оказывается основанным именно, на двустороннем значении термина „язык".
В каком же смысле, в каком из вышеперечисленных значений будет
употребляться термин „язык" в словосочетании „русский язык", на страницах настоящей книги?
Разумеется, здесь имеется в виду не с о в о к у п н о с т ь всех тех
(территориальных и. социально групповых) диалектов и говоров, которые
существуют у русской национальности во всех ее районах и во всех ее
общественных классах, а наоборот лишь о д н а определенная речевая
система, иначе говоря лишь о д и и диалект из всей этой совокупности русских диалектов. И именно тот диалект, который является стандартным, или
„литературным" русским языком в современную нам, революционную эпоху. 2
Тогда как примитивные формы экономического быта (до перехода к товарному хозяйству), обусловливают, наоборот, противоположный путь языковой истории: с относительным преобладанием случаев „диалектического дробления языков" над случаями „объединения диалектов и языков".
2 Поскольку
в современном русском языке (и именно после 1917 года) различия
между письменно литературным языком (т.-е. той речевой системой, которая используется
нашей современной литературой и прессой) и „устным стангартом" оказываются, в общем,
весьма незначительными, мы можем позволить себе игнорировать противоположение этих
двух систем, и говорить просто об одном „ с т а н д а р т н о м " языке. В узбекском же языке
(даже в современном его состоянии, после революции) дело обстоит иначе: здесь письменно-литературный стандарт не может быть отожествлен ни с одним из живых (устных)
узбекских говоров. Что же касается стандартизации этих последних (т.-е. живых узбекских
говоров), то она является еще делом будущего: по сравнению с русскими экономическими
условиями ( — в частности, товаризацией русского помещичьего хозяйства -, приведшими к выработке устного классового стандарта уже к исходу XVIII века, узбекский национальный
коллектив находился на значительно более низкой ступени социально экономического развития, почему у узбеков и не произошло обще-территориального объединения господствующе, о класса на почве устного языка, т.-е. так называемого процесса „койнэизации" (термин
„койяэизашія" произведен от греческого слова koine в словосочетании koine diâlektos, т.-е.
„общий диалект"); как показывают примеры западно-европейских стран и Японии, процесс
1

Из этого и проистекает деление языка (в смысле языка определенной национальности) на наречия, и далее соответственно уменьшению
группы и увеличению сети специфических кооперативных связей внутри
группы, на диалекты и говоры, и в конце концов-—на „семейные говоры", устанавливаемые благодаря наличию специфических языковых USUS'OB
внутри отдельных семейных ячеек. 1
Каковы же те внеязыковые факторы, которые создают внутри национального коллектива группу, обладающую с в о и м диалектом (respective наречием или говором)? В первую очередь здесь следует указать на
территориальный, или географический момент. 2
Совершенно ясно, что у жителей одного района (внутри определенной национальной территории) будут гораздо более реальные и многообразные кооперативные 2 связи (а значит и потребности в языковом общении), чем связи, так сказать, „междурайонного" характера. Это, следовательно, момент территориального формирования диалектов.
Однако, он не имеет абсолютного значения: 4 при определенных условиях экономического строя значимость территориальных признаков может
сводиться почти к нулю (в качестве простейшего примера сошлемся на роль кочевого быта, способствующего нивеллировке диалектологических
различий; 5 .
Мы не говорим уже о том, что целый ряд вторичных признаков, принадлежащих высоким ступеням экономического быта, в том числе, например, усовершенствованные пути сообщения, а с другой стороны (и прежде всего), и сам момент перехода к товарному хозяйству (взамен натурального) способствует разрушению старых перегородок между замкнутыми
внутри себя отдельнымй"~общинами (территориальными коллективами), а
параллельно этому идет на слом и старая диалектологическая структура
данного языка. Итак, по мере хода экономической эволюции, т.-е. по мере достижения относительно высоких социально-экономических ступеней, происходит объединение территориальных диалектов — сначала во
внутрирайонном, а потом и в междурайонном масштабе, когда, следовательно, один диалект распространяется гіо всей территории данного коллектива, т.-е. осуществляется „койнэизация" данного языка.
Но деление на территориальные диалекты (respective наречия, говоры)— это не единственное деление языка (языка, как совокупности говоров
некоего нацколлектива). Рядом с ним существует деление на к л а с с о При чем „семейный говор" (в современном быту) соответствует уже м и н и м а л ь н о м у коллективу из числа тех коллективов, которые могут быть характеризуемы специфическими языковыми чертами.
2 Разумеется, это указание на значимость территориального момента (—ставимого нами
на первое место потому, что в лингвистической литературе мы прежде всего и чаше в с е г о
сталкиваемся с п о н я т и е м т е р р и т о р и а л ь н о г о ,
а не социально-группового, диалекта), не должно быть понимаемо, как допущение некоего особого, не входящего в число
экономических факторов, т . - е . н е э к о н о м и ч е с к о г о '
фактора языкового бытия и
языковой истории. Позволяю себе не останавливаться здесь на пояснении того, что территориальный момент оказывается действенным (для области языковых явлений) н е с а м
по
с е б е , а лишь через посредство связанных с ним экономических факторов.
1

Наибольшую значимость в смысле предпосылок языкового общения имеют, конечно,
связи производственно-кооперативные.
4 И именно потому, что территориальный момент не играет самодовлеющей роли в мотивировке языковых явлений и с ним здесь приходится считаться лишь как с одним из частных признаков, входящих в данную экономическую ситуацию.
6 Сравн., например, почти однородный
ссстав казанского языка (т.-е. языка кочевого
скотоводческого нацколлектива), относительно которого неоднократно писалось, что он (казанский язык) „не имеет диалектов" (а лишь диалектологические различия говорного порядк а ; , и с другой стороны — диалектологическое разнообразие узбекского языка, в том числе
и „собственно-узбекского", или „і-ыпчакского наречия", которое в генеалогическом отношении оказывается с м е ж н ы м казанскому языку, и дифференцировалось от последнего лишь
в силу экономического выделения по признаку оседлости и земледелия.
3