т л ю *

Батальная живопись В. В. Верещагина являет собой целый
переворот и вместе с тем новый, прогрессивный этап в истории мирового батального искусства. В отличие от большинства предшествовавших и современных ему
баталистов,
рисовавших театрализованные, красочные, парадные, лишенные глубокой жизненной правды военные сцены, Верещагин,
как подлинный реалист, воссоздавал глубоко правдивые виденные и пережитые картины войны. Суровая правда войны,
тяжелые военные будни и испытания, радость побед и горечь
поражений — все это воспроизводилось
на замечательных
верещагинских полотнах без всякой лживой идеализации.
Поверхностному знакомству с войной официальных живописцев Верещагин противопоставил глубокое её изучение. Будучи участником трех крупнейших войн, он считал недостаточным для художника простое наблюдение военных событий.
Верещагин понимал, что задача правдивого воспроизведения
войны требует, чтобы художник лично испытал все трудности
и опасности боевой жизни. «Слушайте, — писал художник
в июле 1877 года Стасову, — я оставил П а р и ж и работы мои
не для того только, чтобы высмотреть и воспроизвести тот или
другой эпизод войны, а для того..., чтобы смотреть, чувствовать, изучать людей. Я совершенно приготовился к смерти
(еще в П а р и ж е ) , потому что решил, в ы е з ж а я в армию, все
прочувствовать, сам с пехотою пойти в штыки, с казаками в
атаку, с моряками на взрыв монитора и т. д. Неужели Вы из
числа тех, которые скажут, что Скрыдлов (командир военного
судна на Дунае. — Ред.) шел для дела, а я от безделья? Собака, дескать, бесится с жиру. Если бы не пробили мне
бедро на «Шутке», то я пошел бы непременно с первым понтоном на тот берег и, вероятно, был бы заколот или полез бы
на батарею». Документальная точность и обоснованность —
характерная особенность верещагинского творчества.
Если в предшествовавшем Верещагину батальном искусстве
почти всегда центром картины я в л я л а с ь эффектная фигура
коронованного военачальника, а солдатская масса изображалась лишь как её фон, то в его картинах главным действующим лицом стал одетый в солдатские шинели народ, простой
русский крестьянин.
Правдивое, реалистическое изображение войны было д л я
Верещагина не самоцелью. Его вдохновляли высокие гуманистические и патриотические идеи, пропаганде которых он посвящал свое творчество. Искусство д л я Верещагина — средство высокого общественного, гражданского' служения. Он горячий враг оторванного от жизни, в том числе и выродившегося академического, искусства, противник лозунга «искусство

в борьбе за национальную свободу и независимость. В ряде
произведений (например, в «Партизанах») художник показывает красоту подвига и активное начало в характере русского народа.
В одной из своих статей о Верещагине, участвовавшем в
борьбе за освобождение славянских народов от турецкого
владычества, Стасов писал в 1877 году: «Верещагин — первый
пример русского художника, покидающего покойную и безопасную мастерскую для того, чтобы пойти под сабли и пули,
и там, на месте, в самых передовых отрядах вглядываться
в черты великой современной эпопеи освобождения народов
из-под векового азиатского ига *. Зато у одних только подобных художников, у них, для кого художество неразделимо с
жизнью, у них только и бывают те создания, что захватывают и наполняют душу».
Было бы большим заблуждением полагать, что Верещагин
всегда умел отличить справедливую войну от захватнической,
что он вместе с тем был свободен от идей буржуазного пацифизма. Несомненно, что художник, не знавший истинных причин возникновения войн, не всегда умел верно отыскать настоящих виновников той или другой войны. Иногда он ошибочно видел причину войны в отсталости завоевываемых народов. Он не в состоянии был указать и настоящие пути борьбы
с войной. Это было его слабостью и ограниченностью. И все
же его картины, всегда проникнутые горячей любовью к народу, полны ненависти к инициаторам антинародных войн,
будь то Тамерлан или Наполеон, турецкие захватчики или
принц Уэльский.
Стасов высоко ценил творчество Верещагина за его реализм и идейность. В письме из Петербурга в Индию (11/23 ноября 1875 года) Стасов писал художнику: «Только бы мне
дожить до того, когда Вы сюда вернетесь, и... я увижу Ваши
талантливые вещи и услышу снова Вашу речь, смелую, прямую, честную, великодушную, услышу мысль, летящую вперед, к великим и светлым горизонтам искусства».
Публикуемая переписка показывает, как Стасов повседневно популяризировал произведения Верещагина, заботился об
устройстве его картин, добывал нужные ему в творческой работе справки. Читатель переписки, несомненно, не один раз
поразится той предупредительной дружеской помощи, которую Стасов, не жалея своих сил и времени, постоянно оказывал художнику.
Стасов, как никто другой, понимал, что Верещагин в де* Имеется в виду освобождение Болгарии от турецких захватчиков.

в письме к Стасову (30 июля/11 августа 1878 года): «У императора был маленький зубок на меня, оставшийся, очевидно, от истории передачи картин Третьякову, уже после того,
что он согласился взять их. Правда, Кауфман и Гейне, как
истинные холопы, старались оправдать меня тем, что я немножко тронут, но должно быть, и это не помогло, потому
что (вряд ли я ошибаюсь) он сначала немного косился и на
шапку на моей голове при разговоре с ним и на неверно,
т. е. не по форме, навязанную георг[иевскую] ленточку в петлице и проч[ее]. — Ему как будто чудился тут нигилизм! Потом при следующих, однако, встречах он был очень мил и
любезен и, если бы я хотел, разумеется, мог бы обратиться к
нему или к его приближенным со всякой просьбою; но самая
мысль об этом испугала бы меня, скажу больше, независимость, с которою я себя держал, не позволила бы никому ни
предложить мне денег, ни работать для того или другого.
Как выразился один близкий к в[|еликому] к[нязю] Н и к о лаю] Николаевичу человек, я был в этом отношении похож
на лейденскую банку: вот-вот готов был разразиться при всяком намеке на мою независимость».
Когда брат В. В. Верещагина — А. В. Верещагин — в
1877 году намеревался после ранения уйти из действующей
армии, художник решительно воспротивился этому. Художник
потребовал от брата, чтобы тот, наоборот, пошел вперед с
головным отрядом армии и вспомнил бы, что «он — Верещагин». «Смотри ж е не малодушничай — помни, что время для
России тяжелое, очень тяжелое и не переходи добровольно
из первого ряда в раек», — писал в начале октября 1877 года
Верещагин брату.
Когда отец художника сделал попытку получить по назначению царя пенсию, ссылаясь на боевые заслуги своих сыновей, В. В. Верещагин с возмущением писал Стасову (1 ноября 1877 года): «Отец мой недостойный, нечестивый старик;
если он сделал это, я отрекаюсь от него и не вижусь
с ним...»
Верещагин не был ни революционером, ни социалистом и
д а ж е ошибочно понимал социализм как такой общественный
строй, при котором господствует уравнительный принцип распределения. Однако он глубоко возмущался самодержавными
порядками, клеймил реакционные мероприятия правительства. «Кабы можно было- дышать у нас свободно, — писал
он Стасову 22 ноября/4 декабря 1881 года, — конечно, я не
поехал бы теперь никуда, кроме России; посудите сами, мыслимо ли это теперь? Нашего брата свободомыслящего художника... пошлют на казенный счет разве на поселение в Сибирь,