ПОПОВИЧ-ЛИПОВАЦ И.

АХАЛ-ТЕКИНЦЫ

I.

Говорить о Туркмении вообще я не могу, не имея достаточно данных. Ограничу мою задачу описанием одной
отрасли Туркмен, особенно знакомой нам по прошлогодней экспедиции, а именно Текинцев. Приводимые
ниже историко-этнографические сведения относительно этого племени почерпнуты мною отчасти из рассказов
туземцев, отчасти из записок полковника Куропаткина. Как увидит читатель, они весьма немногословны.
Текинцы один из сильнейших туркменских родов, религии магометанской, секты суннитской, владеют полосой
земли у подошвы Копендагских гор длиной до 280 верст, а в ширину около 20. Делятся на два поколения:
Тохтамышцев и Утемышцев, и на две группы: Мервских и Ахал-Текинских. Всего их не более 60.000 кибиток.
Затем, Ахал-Текинцев по образу жизни можно разделить на кочевых и полуоседлых. Первые (горва)
занимаются скотоводством, вторые (гомур) землепашцы. Несмотря на высокое искусство с каким они
обрабатывают землю, обращая при помощи канав искусственного орошения и других приспособлений
песчаную пустыню в роскошный сад, быть кочевником у них все-таки почетнее нежели землепашцем.
Землепашец вечно [279] привязан к своему дому и земле, постоянно обременен ненавистною каждому
Текинцу работой; война, набеги, грабеж — для него идеал недосягаемый. Притом в случае неприятельского
нападения он теряет все, нередко самую жизнь, в то время, как вольной птице-кочевнику стоит лишь
перенести свое кочевье. Поэтому не удивительно что все зажиточные члены рода принадлежат к горви,
бедные к гомуру. Иногда впрочем случается что у кочевника отца сын землепашец и наоборот.

Сто лет назад Мервский оазис составлял цветущую персидскую провинцию. Бухарский хан Эмир Моассум в
1784 году овладел Мервом и опустошив этот богатейший край, переселил жителей в Бухару. В 1799 Мерв
занял туркменский род Сарык, а в 1834 этот род вытеснили Ахал-Текинцы, до сих пор признающие власть
Хивинского хана, власть совершенно номинальную, потому что они никогда не платили ему дани.

Вот и вся известная нам история текинского племени. Мне удавалось слышать о существовании грамот
бывших Текинских владетелей, Чингирх-хана и Надир-шаха, будто бы определяющих их личные и
поземельные права, но видеть не пришлось вследствие враждебности тогдашних отношений с Текинцами.

II.

Насколько бледна и не интересна история настолько оригинальны и интересны нравы и обычаи АхалТекинцев. Беззаветная храбрость и самолюбивая гордость — основные черты в их характере. Уже по важной,
презрительной осанке видно каким кровным аристократом считает себя Текинец; затем спокойный, твердый
взгляд, дар слова, отсутствие унизительного поклона со скрещенными на груди руками, присущего всем
народам Востока, невольно заставляют вас обращаться с ним иначе чем с Персиянином, Бухарцем и т. л.

даром: взбешенный Текинец одним ударом отсек беглецу голову и затем, соскочив с лошади, несколько раз
проткнул еще трепещущий труп маленьким ножом. Наконец, убедившись что Макаров отдал Богу [285] душу,
он снял с убитого сапоги и брюки и присоединился к своим товарищам. Мы в это время стояли согнанные в
кучу; происходившая пред нашими глазами вышеописанная сцена оледенила в нас кровь, казалось сердце по
временам перестает биться. Между тем убийца, глядя на нас улыбающимися глазами, говорил что-то
товарищам. Одно мгновение мы думали что и всех нас ожидает участь Макарова. Наконец удар нагайки по
лицу и выраженное знаками приказание следовать за победителями решили сомнения. Нам оставляли жизнь!
Слава Богу! Мы можем еще наткнуться на казачьи пикеты. Может быть и правительство примет в вас участие,
выкупит или потребует нашей выдачи. Наконец нам улыбалась надежда на побег. Удары текинской веревки
скоро отрезвили наши мечтания. Нас погнали в аул. Но трудно было сравняться в выносливости с текинскими
лошадьми. Чем дальше мы шли тем более уставали и тем более доставалось нам ударов. Боль была
нестерпимая. Веревка врезывалась в тело; местами сочилась кровь; начались головокружения. Но все это не
надолго. По крайней мере у меня спина и плечи скоро омертвели и я ничего уже не чувствовал. Во все время
нашего бедственного путешествия мы не успели даже переговорить друг с другом, только изредка слышался
отчаянный вопль Петина: «Господи Боже мой, умираю!..»

Так шли мы почти рысью до вечера. Вечером отдохнули на берегу какой-то речки. Текинцы напоили лошадей,
но нам воды не дали. А жажда мучила ужасно. За каплю воды кажется отдал бы все в мире. Зимин так и
бросился к рек, но текинская веревка удержала несчастного.

Все время получасового, если так выразиться, отдыха Текинцы горячо рассуждали о чем-то. По жестам было
видно что они не знали как нас разделить. Один из них подходил ко мне, медленно и внимательно
осматривал мои ноги и руки, одобрительно качая головой. Другие проделали ту же процедуру с моими
товарищами. Вышел еще спор повидимому из-за наших костюмов; наконец нам приказали встать и тронуться
в путь.

Всю ночь мы тащились привязанные веревками к лошадям; утром часа с три отдыхали в степи, часов в десять
двинулись снова и наконец с невероятными усилиями добрались до крепости Кара-Кала. На встречу вышел
весь [286] аул: и старые и молодежь. Все громкими криками приветствовали возвратившихся с набега
наездников. Нас ждали приветствия иного рода. Мущины били ногами, женщины плевали в глаза, дети
бросали в лицо грязью, наши хозяева стегали нас веревками чтобы выразить, крайнюю степень презрения к
проклятым гяурам. Нам оставалось только проклинать день рождения и несчастную судьбу! Никогда я не
просил смерти, но тогда умер бы с удовольствием. Нескончаемый ряд оскорблений, плевки, удары, страдания
от вчерашних побоев, — все это отозвалось во мне какою-то тупою, неизъяснимою болью зетемнявшею
сознание.

Заметив что мы еле-еле держимся на ногах, нам приказали сесть и из какой-то грязнейшей посудины дали
напиться, но не вдоволь. Несколько лепешек утолили наш голод. Нечего и говорить какими вкусными они
показались, несмотря на постоянные плевки в лицо и стрельбу навозом.

в скором времени. Я со своей стороны описал как умел все мои мучения и просил поспешить, пока я не умер.
Петин между тем, помня поговорку: — «на Бога уповай, а сам не плошай», попробовал было спастись
собственными силами и уже убежал на десять верст, но на [288] одиннадцатой был схвачен. Хозяин, узнав о
побеге, взбунтовал весь аул. Все у кого случились на ту пору лошади пустились в погоню и Петин был привезен
обратно, избитый без милосердия. У Текинцев стыд и срам тому аулу из которого убежит пленник, вот почему
они так усердно и преследуют бежавшего.

Вслед за получением письма от командира со мною начали обращаться по человечески, пищу улучшили и
увеличили. Текинец чуял выкуп, а это для него великое дело. Вскоре приехал Текма-сердарь (тот самый что в
прошлую экспедицию следовал вместе с нашим отрядом и под конец бежал); он увез меня в свое селение, где
я и пробыл двадцать дней в полном довольстве. Мяса, молока, лепешек было сколько душе угодно. Затем сын
Текмы препроводил меня в землю Гокланов. Я шел все время пешком, но так уже привык к этому способу
путешествия что не чувствовал боли. В земле Гокланов я прожил 18 дней, а на девятнадцатый был отослан в
Чат на руки пристава, капитана Якубова.

Участь Петина — несчастнее; его купила богатая текинская вдова и никак не хочет выпустить, пока Русские не
возвратят взятого в плен ее сына. Затем в текинских аулах томятся еще трое солдат. Недавно (в 1879 г. в
августе) сотня казаков освободила рядового Алексавдропольского полка — забыл его фамилию. Он был
закован в пудовые кандалы. Жизнь его у Текинцев во многом напоминает приключения Цивашева. Только
женщины относились к нему благосклоннее. Днем в присутствии мужей они делали вид что его и не замечают,
но по ночам когда мужей не было дома, они старались всеми способами развлечь скучающего пленника.
Александрополец даже покраснел на этом месте рассказа, хотя и прибавил после минуты молчания: «а всетаки, ваше благородие, в плену должно быть хуже чем в аду». Бледная, исхудалая его физиономия была
лучшим доказательством такой неожиданной сентенции. [289]

V.

Раз упомянув о текинских женщинах, я считаю своею обязанностью поделиться с читателем и другими
собранными мною сведениями относительно как физических и моральных особенностей, этих женщин, так и
условий их, быта. Начнем с наружности. На избалованный глаз Европейца она едва ли покажется
привлекальною. Цыганская смуглость кожи, черные суженные глаза, рот больших размеров, черные густые
волосы и выдающиеся скулы приближают Текинок к монгольскому типу, а ранняя половая жизнь,
начинающаяся с тринадцатого года, кладет на их лица неприятный отпечаток изнурения и преждевременного
увядания, пред которым бледнеют обычные достоинства текинской женщины: красивый стройный рост и
сильно развитые упругие формы. Одежда у всех одинаковая: разноцветный халат, не без вкуса вышитый
шелками, затем шаровары и широкий пояс отделанный серебром и камнями сердолика. Серебряных
украшений множество; они везде: в ушах, на голове, на шее: ведь не даром же грабил Текинец шесть столетий
Среднюю Азию.

Несмотря на низкий уровень цивилизации Текинского народа, женщина находится совсем не в таком
печальном положении в каком мы привыкли встречать ее у других народов Востока, а особенно в Средней

VI.

В глухую полночь, в Тер-Сакана, у пылавшего костра, сидел я с карандашиком и листком белой бумаги в
обществе прапорщика Самата, Татарина говорящего по-текински, и двух пожилых Текинцев. У них, благодаря
коньяку, давно развязался язык и загорелась кровь. Вдруг один из них, смуглый как ночь, проживший уже
полстолетия, слабым и тихим голосом затянул песню, более похожую на речитатив чем на пение, содержание
которой я и передаю:

Готов и я! Верблюды навьючены,
Сняты кибитки хозяйские...
Прелестный край покидать мне приходится!
Воды уж нет, родники все повысохли,
Как алмаз небо чистое.
Не один иду я в степь глубокую,
Весь аул со мною тронулся,
И она идет, красавица.
Хороша она! Стан — арабской лошади,
Брови — крылья ворона,
Ресницы — копья вострые,
Берегущие очи черные.
Очи черные — звезды ясные,
А как взглянешь в лицо ее белое, — [292]
Точно копья вострые
В груди твердой сердце нежное
Прокалывают!...
А волосы... Что за волосы!..
Не хуже гривы лошади,
Не жестче шелка мягкого,
Змеиных кож нежней.
А ротик, кровью смазанный!
Горячее он в десять раз Десяти огней,