B E KOI '•'•"-'•• Ли**»*.*»" 3 b 1 «— Е Р Е В А Л * ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ I АЛЬМАНАХ СБОРНИК ШЕСТОЙ чат истрв > # ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО МОСКВА 1928 ЛЕНИНГРАД АМИР САРГИДЖАН САРАЙ ЗВЕЗДЫ поэму «О нагорных странниках», о туманной жизни тад­ жикских селений, о людях, заброшенных в удаленные горы, о их походе в поисках пути к лучшему миру, о гибели и о сумасшедшем старике, и поныне, уже среди долин, не устающем искать путей. Проезжий перс, редактор «Тавриза», услышал эту поэму. Он предложил ее немедленно издать в Персии, звенел рупиями и переписывал к себе в тетрадь звучные строфы. Абу-Саид отказался, но неутомимо предлагал ее в Бухаре, в Самарканде, в Ташкенте. Все хвалили поэму, обнимая автора. Пять месяцев назад он возвратился ко мне: — Наши издательства обременены большими планами. Они печатают брошюры по земельным вопросам, учебники, поэтов им некогда издавать: они сначала хотят пахать, а потом уж и петь. У меня остается один путь... В некоторых городах Азии существуют содружества по­ этов. По очереди они собираются друг у друга, обычно' в зимние ночи и в черные вечера Рамазана, едят плов, читают стихи и никогда не печатаются. Восток наверстывает упущенные столетия—в его арбу впряжен фордовский трактор, нужно скорее учиться обра­ щению с этим трактором, изучать новые породы хлопка, устраивать новые системы орошений... Пять месяцев назад Абу-Саид вернулся ко мне, чтобы проститься: — У меня один путь. Он уехал в Москву. Цель его—русский язык; вторая— русская культура. Он написал мне из Москвы, что штудирует Даля, без устали слушает и записывает народные песни, ездит в глушь прислушиваться к говору, к новым словам; часами бродит в музеях перед картинами и иконами, перед архитектурными зданиями, изучая прошлое той страны, ко­ торой он принес свое будущее. Многие из своих вещей он переписал порусски, кое-что уже напечатал, над многим ра­ ботает. Он не устает, его русская речь уже совершенна; у него русское имя; насколько возможно, русская внеш­ ность. Скоро он овладеет языком сегодняшнего* дня. Но Азия потеряла его безвозвратно: он овладел языком боль- шей аудитории—шестой части мира, и к ней-то и при­ норавливается его голос... — Да, да, я слушаю, шейх, это горько, когда дети покидают своих родителей... — Мне семьдесят лет, милый Амир, моя жизнь на за­ кате. Есть ли у меня солнце, если около меня нет детей? Можно ли слушать мир, если ему не аккомпанирует голос ребенка? Азия любит детей, Азия балует детей. Она чует инстин­ ктом опасность вырождения. Об Азии только теперь стали заботиться—теперь ей посылают хину, врачей и семена куль­ турных растений. — Горько доживать в одиночестве, мы, родители, имеем неотъемлемое право на детей. Мы растим их и холим их для совместной жизни. Вправе ли отнимать они у нас ра­ дость своего присутствия? В мире много родителей, докинутых единственными детьми. И, может быть, не так горько вспоминать о по­ гибших в битвах, как о тех, которые не хотят возвратиться... Абу-Саид изучает сердце шестой части мира. Он поэт и надеется овладеть ее языком и ее ритмом, но в мире много родителей, покинутых единственными детьми. Будьте стой­ ки, будьте мужественны,—одни на неуклонном пути к своей цели, другие—в своем одиночестве. Я рассказываю шейху о мире, о времени, о смене поко­ лений. Я молчу о том, что между ним и Абу-Саидом лежат не пять тысяч верст, а пять тысяч лет. Шейха ждет на дворе вороной конь, а сын его проносится теперь в стреми­ тельном трамвае. Шейх уснет в ожидании следующего дня, а сын его—нового тысячелетия. Шейх^грустно возражает: — Когда я был молод, язык мой не уставал напевать стихи. С детства я слышу, как купцы и крестьяне поют Саади, на все случаи жизни помнят заветы Гафиза. Но язык поэтов лукав. И мне не по душе, что у меня только один сын, и еще грустнее, что он—поэт. Поэты никогда не могут ужиться. Властители умов, если они сами не поэты, опасаются их, не любят их: поэты думают или на тысяче- 306 307 20* 310 АМИР САРГИДЖАН Когда арабы завоевали Туран, они принялись насаждать культуру ислама, хочешь не хочешь, молись аллаху. Сам двоюродный брат пророка Магомета Куссам руководил де­ лом, на него-то и обрушился гнев населения, когда пред­ ставился случай. Спасаясь и желая покончить со всем без лишних мучений, Куссам добежал до Афросиаба, увидел ко­ лодец и прыгнул туда. Дальше идет легенда: самоубийство вещь предосуди­ тельная и можно ли брату пророка умереть такой собачьей смертью, и потому... «Прыгнул в колодец Куссам-ибн-Аббас, святой человек,— р-раз!—и стал бессмертным. Видит себя он в саду. Самаркандцы же добежали до колодца, делать нечего, пошли назад, а арабы придумали: «Святой человек Куссам, сидит он в колодце, не пьет, не ест—богу молится за всех право­ верных без отдыха... «Ну, прошло с тех пор восемьсот лет. Едет мимо колодца хан Тимур и говорит: «Трудного я жду похода. Помоги мне, Куссам, я над тобой мавзолей выстрою». Едет с Тимуром Рухабадский шах, Тимуру советует: «Если с купцом купец затевает дело, задаток дает. Построй мечеть, а тогда и в поход иди». «Ну, ладно, соглашается хан, стройте, персы!» «И построили персы мавзолей из кирпича и покрыли такой синевой, которую выжали из неба. Франки и доныне приду­ мывают такую краску и не могут ее понять. И поставили эту синеву, словно свод небесный, а стены покрыли изразцами, изображающими цветы, будто райский сад, так что сле­ тались отовсюду обманутые птицы чаровать своим пением каменные цветы и разбивались о купол, думая, что взлетают к небу. «А Тимур поехал в поход, едет и думает: «А что, если поставил я мавзолей над пустым местом...» Едет, а сомнение дотого его разобрало, что поворачивает он коня вспять и возвращается к колодцу. Слезает с коня и смотрит: над каменными розами живые соловьи поют. А войско стоит за ним и молчит. «Вот что,—кричит Тимур,—есть ли из вас человек, кото­ рый спустится в этот колодец и посмотрит, действительно САРАЙ ЗВЕЗДЫ 311 ли Куссам там богу молится?...» Стоят воины и молчат. Наконец выходит один, по имени Хида, и говорит: «Что ж, ты и не в такие дела посылал, а я ходил, вяжи канат». «Связали канат, стали опускать Хиду в колодец. День опускают, другой опускают, веревки надвязывают. На третий день веревка перестала опускаться. Стали ждать. «Вот через три дня слышат, что кто-то веревку дергает; догадались, начали поднимать. Три дня тянули назад. Нако­ нец вылезает Хида и кланяется Тимуру. «Ну?—спрашивает эмир,—как дела, Хида?»—«А дела вот как: запрещено мне рассказывать,—расскажу—ослепну, и все дети мои будут слепорожденными».—«Не беда, Хида,—торопит эмир,—рас­ сказывай!..» «Ну вот: опустился я вниз, вижу: пещера, а сзади как будто—свет. Иду на свет, вижу выход, а за выходом цветет зеленый сад. В саду гуляют старички, и с каждым по мальчику, очень хорошенькие мальчики, приятно с ними позабавиться. Ну ладно, думаю. Подхожу к старикам и спрашиваю: «Не видали ль вы тут Куссама-ибн-Аббаса? У меня до него дело есть». Стали было меня расспрашивать, но видят, что я не мулла какой-нибудь и разговаривать мне с ними некогда, ведут к Куссаму. Вижу я: сидит старик, лицо его, как гнилой персик, борода, как пакля. Сидит и играет в шахматы с таким хорошеньким мальчиком, какого— прости!—и у тебя, Тимур-хан, не побывало. И перед каждым ходом попивают они по чарочке такого винца, от которого и китайцы не откажутся. Видит старик, что застал я его не вовремя и говорит: «Ты иди назад, Хида, я занят заботами о земле, да смотри не рассказывай, что тут видел, а то ослепнешь... «Велел тогда эмир Тимур засыпать колодец доверху и место то сравнять ,с землей. А в замечательных тех мавзолеях похоронил своих родственников. И стало то место называться Шахи-Зинда, что значит «живой царь». Машед-Али, конечно, давно знает эту легенду, но он настроен мирно, он не хочет ссориться, он только язвит: — А слепого Хиду твой добрый эмир пустил по миру? — Нет,—возмущается Мир-Аколь,—он выстроил в Са- 314 АМИР САРГИДЖАН Л. ВОРОНЦОВА ках. Иногда сводят героев вместе, ставя Ленина во главе их. Иногда легенды эти наивны, иногда грубы, но всегда искренни. Откуда возникли они в нагорном Китае, в глуши Афганистана, где правит неограниченный деспот, в молчали­ вой Персии? Какая сила делает их столь популярными?.. Ночь. Азия спит. Фонарь колыхается над сонным миром. Мир-Аколь поднимает к уху tBofl поднос, бьет по нем ла­ донью и пальцами и поет грустную песенку о покинутых женщинах, которые томятся под чадрой, не смея спросить о милом, не смея поджидать, не смея надеяться: А она все ждет, красавица: Может, милый придет. Вот и сад цветет, красавица, — Он придет, придет, красавица.. Ночь. Азия спит. Азия ждет... ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ВЕРСТ ПО КАЛЯЗИНСКОМУ УЕЗДУ Станция Калязин—как десятки других глухих станций в центральных губерниях нашего Союза. Зал ожидания, со­ хранивший еще дощечку «Зал для пассажиров III и IV клас­ са», так же уныл, прокурен, заплеван, так же хранит в каж­ дой пяди своих стен и пола тяжелый запах карболки, гни­ лых лаптей, немытого тела—всего того, что образует осо­ бый аромат российских вокзалов. В мертвенном свете свечи, потрескивающей за пыльным стеклом фонаря, слова плакатов, обещающих тайну вкла­ дов и предостерегающих против сырой воды, кажутся неве­ селой шуткой. Натруженными пальцами в сотый раз пере­ считывает крестьянин-извозчик грошевый свой заработок, стоя под портретами красавиц фирмы «Адон», вещающих розовыми устами о «чудесном креме»—секрете молодости и красоты. — Прикажете свезти?—говорит он с ироническим подо­ бострастием, зная, что никуда без него не уйти несмышленному горожанину. «Городские—дармоеды, простаки и чудилы. И подумать только, что им за работу по часам платит казна деньги. Да какие деньги! Нет, не только не грех, а благое дело со­ драть с такого лишнюю рублевку». Эта мысль сквозит и из выцветших глаз, запрятанных в косматые брови, и из сального, радужными заплатами пестрящего пиджака, и из оскалившихся, как-то нарочито неправдоподобно изношен­ ных сапог. — Прикажите, недорого свезу,—говорит мужик и на­ зывает цену втрое, вчетверо большую обычной красной цены.