И.А. Аржанцева. Имперская археология и археологические империи 65 ЭО, 2013 г., № 4 © И.А. Аржанцева ИМПЕРСКАЯ АРХЕОЛОГИЯ И АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ ИМПЕРИИ: СОВЕТСКАЯ ХОРЕЗМСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ Ключевые слова: С.П. Толстов, Хорезмская археолого-этнографическая экспедиция, Приаралье Статья посвящена истории Хорезмской археолого-этнографической экспедиции от ее начала (1937 г.) до самых последних работ (1997 г.) уже после распада СССР. В Хорезмской экспедиции выделяются три этапа: довоенный (1937–1941 гг.), послевоенный – самый плодотворный, широкомасштабный и успешный (1945– 1970-е гг.) – и заключительный (1980-е – 1997 гг.), когда (особенно после распада Союза) работы постепенно сокращались и сворачивались. Автор анализирует “феномен Хорезмской экспедиции”, с точки зрения современного поколения археологов, уделяя большое внимание личности создателя ХАЭЭ, выдающегося ученого и организатора С.П. Толстова. О Хорезмской археолого-этнографической экспедиции (ХАЭЭ) и о ее основателе и бессменном руководителе (до 1965 г.) С.П. Толстове написано немало как в научной, так и художественной литературе (Бершадский 1949: 149–180; Земская 1983; Берестов 1998). Есть различные варианты биографии С.П. Толстова: от “казенно-панегирических” (по образному выражению А.А. Формозова), неотделимых от его научной деятельности и карьеры, какие и положено было печатать к юбилеям и годовщинам в 50–80-е гг. XX столетия (Лобачева 1957; Жданко и др. 1967; Камалов 1967; Ити1 на 1997) , до биографий с “человеческими” интонациями, живыми подробностями и попытками проанализировать ту сложную жизненную ситуацию, в которой жили и трудились ученые в условиях советской “империи” (Германов 2002: 13–34). Среди последних особенно выделяются статьи и отдельные воспоминания Ю.А. Рапопорта (Рапопорт 2000: 15–14; Рапопорт 2001: 73–81; Рапопорт, Семенов 2004: 184–232) и 2 М.М. Рожанской , знавших С.П. Толстова лично много лет. Вряд ли я смогу добавить хоть какие-то новые факты к уже известным и многократно изложенным. И вряд ли имею право судить о тех или иных противоречивых поступках такого яркого и, безусловно, выдающегося ученого, как С.П. Толстов. Я хотела бы показать, как воспринималась и воспринимается эта экспедиция и ее создатель археологами моего поколения, начавшими свою самостоятельную профессиональную деятельность в 80-х гг. прошлого столетия, в переломный момент не только для нашей науки, но и для всего государства. Я впервые услышала о Хорезме и Хорезмской экспедиции в годы учебы на историческом факультете МГУ, на кафедре археологии, на лекциях профессора Г.А. Федорова-Давыдова, принимавшего участие в работах этой экспедиции (1945–1950 гг., раскопки Топрак-калы). При упоминании знаменитого дворца Топрак-кала профессор страшно оживлялся, академический тон его повествования сменялся восторженными описаниями сказочных залов с завораживающими названиями: “Зал арфисток”, “Зал танцующих масок”, “Зал чернокожих воинов”. По воспоминаниям Ю.А. Рапопорта, Ирина Аркадьевна Аржанцева – к.и.н., ведущий научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН; e-mail: arzhantseva@rambler.ru 3 Этнографическое обозрение, № 4 И.А. Аржанцева. Имперская археология и археологические империи 69 Однако истинное открытие Хорезма началось с первых разведывательных работ в 1937 г. А.И. Тереножкина, роль которого на начальных этапах существования Хорезмской экспедиции как-то замалчивалась, возможно, из ревности к первооткрывателю и из-за сложившихся впоследствии сложных взаимоотношений между двумя учеными. Интересно, что в своей автобиографии от 1934 г. А.И. Тереножкин описывает тяжелейшее положение своей семьи (он имел “правильное” происхождение из бедняков): после смерти отца его мать осталась одна с тремя ребятишками на руках, батрачила, пыталась заниматься сельским хозяйством, они сильно голодали. Далее Тереножкин пишет: “В условиях почти непрерывной фронтовой жизни годов гражданской войны и ограбления крестьян белоказаками генерала Толстова хозяйство у матери налаживалось плохо” (Из жизни Алексея Тереножкина 2006: 12). Он не указывает конкретно места, где это происходило, но далее речь идет о с. Пеньковка в Поволжье и о том, что старший брат его служил в Красной армии на Уральском фронте. Самой известной фигурой из казачьего клана Толстовых был дядя Сергея – Владимир Сергеевич, генерал-лейтенант. В 1919 г. он был избран казачьим сходом атаманом Уральского войска и командующим Уральской отдельной армией (Рапопорт, Семенов 2006: 185). Вряд ли Тереножкин пишет о казаках какого-то другого Толстова, не имеющего отношения к клану Сергея Павловича. Это мог быть либо дядя, либо дед – С.Е. Толстов. Кстати, мать А.И. Тереножкина происходила из деревни Толстовка этих же краев. Не здесь ли таились причины “классовой” вражды и взаимной неприязни? Сам С.П. Толстов в предисловии к “Древнему Хорезму” и в последующих своих двух монографиях, посвященных Хорезму, непременно указывает, что в 1937 г. именно он отправил А.И. Тереножкина, тогда аспиранта ИИМК, на разведку в Хорезм, и то, что именно руководство (т.е. С.П. Толстов) избрало местом проведения разведок Турткульский и Шаб-базский районы Каракалпакской АССР. Как указывал Толстов, здесь обращало на себя внимание большое число развалин, обозначенных на военных топографических картах (Каульбарс 1881; Макшеев 1851). Толстов выражал благодарность А.И. Тереножкину за участие в работах, но буквально в двух словах (Толстов 1948: 10). Если же и хвалил, то за работы на других памятниках, например, его раскопки на Ак-Тепе под Ташкентом, где Тереножкин работал в 1941 г., уже после того, как Толстов его “вытеснил” из Хорезма (Толстов 1948: 9). Несколько более подробно описывает роль и оценивает значение А.И. Тереножкина в первые годы работы Хорезмской экспедиции Ю.А. Рапопорт, указывая, что Тереножкин успешно провел фиксацию ряда археологических памятников и небольшие раскопки на развалинах Наринджана и в крепости Беркут-кала, а также первым сообщил о комплексе развалин Аяз-кала (Рапопорт, Семенов 2006: 193; Рапопорт 2000: 7). Сам Тереножкин описывает эту ситуацию совсем по-другому, утверждая, что первым, кто понял, какое место занимает Хорезм в древней истории нашей страны, был А.Ю. Якубовский, посетивший его в 1929–1930 гг. (Из жизни Алексея Тереножкина 2006: 16). Сам же он впервые попал сюда не в 1937 г. по заданию С.П. Толстова, а в 1934 г. в составе экспедиции М.Е. Воеводского: “Готовясь к экспедиции, я просмотрел всю доступную мне литературу, относящуюся к истории и географии нижнего течения Амударьи, зачастую сопровождавшуюся схемами и картами. Обращало внимание скопление городищ на правобережье Амударьи, простиравшееся до гор Султан-уид-даг и пустыни Кызыл-Кум. Там вдоль магистрального канала Гаврохе (Бычья голова) в X–XI вв. размещались цветущие селения. После нашествия Чингиз-хана они запустели. Эти местности казались особенно перспективными для поисков древних памятников доарабского времени” (Там же: 17). В статьях и книгах о Хорезме часто приводится волнующее описание С.П. Толстова того, как он первый раз увидел Топрак-калу (Толстов 1948а: 164, 165). Сергей Павлович действительно обладал литературным талантом. Описания Тереножкина менее поэтичны, но дают больше информации и подробностей тогдашнего быта и условий экспедици- И.А. Аржанцева. Имперская археология и археологические империи 71 А.И. Тереножкин хотел защищать свою кандидатскую диссертацию по домусульманским памятникам Беркут-калинского оазиса13, но встретил противодействие со стороны руководителя экспедиции С.П. Толстова (Бидзиля, Полин 2012: 643). В 1939 г. А.И. Тереножкин перебирается в Ташкент, становится там научным сотрудником Института истории и археологии АН Узбекской ССР, много и плодотворно работает на самых известных домусульманских памятниках – Ак-тепе, Афрасиабе, Пенджикенте. Исследователь, работая на Афрасиабе с мизерными средствами, практически в одиночку разрабатывает историко-археологическую периодизацию культур Средней Азии от начала раннего железного века до раннего средневековья. Эта периодизация используется до сих пор. Его гипотеза о сформировавшемся древнейшем Самарканде, уже прошедшем архаическую стадию протогорода, блестяще подтвердилась результатами современных исследований (Shishkina 1996: 81–100; Иневаткина 2002: 24–51), а руководители французской миссии, работающей на Афрасиабе с 1988 г. академик, П. Бернар и профессор Ф. Грене считают его первым профессиональным и успешным исследователем Афрасиаба (Grenet 2005: 1046–1047). В 1948 г. Алексей Иванович уезжает из Ташкента в Киев, где его талант ученого был оценен по достоинству, он становится одним из ведущих советских скифологов и удостаивается, наконец, официального признания и почестей. Но до конца своих дней (он умер в мае 1981 г.) он с болью и обидой вспоминал “отнятый” у него Хорезм. Я сделала это “лирическое” отступление не только из чувства почтения, которое испытываю к этому замечатель14 ному ученому . Мне думается, что ситуация, сложившаяся на начальном этапе работ Хорезмской экспедиции, оказалась в итоге судьбоносной для обоих ученых, хотя и несправедливой по отношению к одному из них. Безусловно, только С.П. Толстов с его энергией, честолюбием и размахом способен был превратить маленькие, скудно экипированные отряды полуголодных энтузиастов в крупнейшую экспедицию Советского Союза с прекрасной (для своего времени) материально-технической базой, с размахом работ, охватившим огромные территории, с привлечением такого широко круга специалистов и с такой, как сказали бы сейчас, PR-кампанией. Тереножкин же, в конечном счете, обрел свою счастливую судьбу за пределами Хорезма и Средней Азии. Работая с архивными альбомами Хорезмской экспедиции 1939 г., мы обнаружили среди набросков, схем и чертежей, выполненных штатным художником экспедиции Н.П. Толстовым, братом Сергея Павловича, замечательный рисунок, схематично, но выразительно представляющий тогдашнюю экспедицию (1939 г.) в виде армии, состоящей из различных подразделений (рис. 1) (Архив ХАЭЭ, ИЭА РАН, альбом № 82, 1939). Рисунок показывает экспедиционную “армию” как бы сверху и в перспективе (по рисунку сверху вниз). В “тылу” (в самом верхнем ряду) изображен лагерь в виде четырех юрт с дымящимся костром посередине. Рядом с костром – фигурка “присматривающего за огнем”. На лагере надпись (почерк довольно неразборчивый), которая читается как “Джайшиллик” (название местности?). Второй сверху ряд – пять пар верблюдов идущих цепочкой в одну сторону, пять человеческих фигурок (по одной возле каждой пары) с подписями над ними – очевидно, “верблюдоводы”. Этот термин употребляет С.П. Толстов, называя так местных казахов, экспедиционных помощников и проводников, которые предоставляли также своих верблюдов для транспортировки экспедиционной поклажи, воды и самих археологов (Толстов 1948а: 29). Интересно, что некоторые помощники из местных были приглашены и впервые упоминаются А.И. Тереножкиным еще в экспедиции 1937 г. Например, Сансыбай Урюмов, с которым Алексей Иванович выезжал на его верблюдице в Беркут-калинский оазис (Из жизни Алексея Тереножкина 2006: 21). С этим же проводником-верблюдоводом, перешедшим, очевидно, по наследству от Тереножкина, уже в 1938 г. С.П. Толстов, следуя с базы в Тешик-кала и совершив тяжелый переход через пески, вышел к крепости Кой-крылган-кала (Толстов 1948а: 29). Среди погонщиков на рисунке Сансыбай Урюмов как будто не значится. Зато легко читается имя другого легендарного И.А. Аржанцева. Имперская археология и археологические империи 73 проводника экспедиции в первые годы работ – Бек-дилля. Он сотрудничал с экспедицией и после войны, Толстов его очень ценил и даже присвоил ему звание почетного 15 рабочего (Рапопорт, Семенов 2006: 227) . Бек-дилля был охотником – беркутчи, в архиве экспедиции хранятся его фото с любимым беркутом. Третий ряд, по-видимому, изображал рабочих из местных аулов и колхозов. Над крайним слева надпись – “Кукун”. Николай Павлович, скорее всего, записывал имена со слуха. Возможно, так он записал имя Кукана, старейшины, который возглавлял группу рабочих еще у Тереножкина в 1937 г. (Из жизни Алексея Тереножкина 2006: 21). Надписи над остальными фигурками в этом ряду напоминают скорее название поселков и колхозов, откуда приходили рабочие: “Эркибай” (возможно, Иркибай – поселение около точки 507, где проходил маршрут экспедиции), “Комун” – возможно, колхоз с распространенным в это время именем “Коммунар”, загадочный “Венус”, надпись над второй справа фигуркой – “Люксебмург”, скорее всего – Люксембург, и это явно не имя местного рабо16 чего, а название колхоза . Следующий, самый длинный ряд из пятнадцати фигурок, представляет саму экспедицию – ученых, студентов, художников, архитекторов. Крайняя справа – ташкентская группа, состоящая из Гулямова и Тереножкина (в 1939 г. А.И. уже работал в Ташкенте); далее идет группа “Ашхабад” – надписи над фигурками Андр. (?) и Султан (возможно, С.С. Гасанов); далее группа из пяти человек, названная “Московское ополчение”. Надписи над фигурками (слева направо): Лев (возможно, Ельницкий Л.А.), Аркадий (возможно, Абрамович А.Я.), Иван (?), Нина (скорее всего Н.Н. Вактурская, постоянный сотрудник экспедиции), Ирина (И.В. Пташникова или И.Н. Тихомирова), Сугробов (Н.А. Сугробов – молодой археолог, охотник, во время войны был снайпером, погиб в боях под Москвой в 1941 г. (Толстов 1948а: 36)), далее идет группа из трех фигурок, обозначенная как “архитектурная дивизия”: Менни-Гирей (?), Пилявск. (Пилявский В.И.), Галанфер (?); крайняя справа группа, обозначенная как “Изобригада”, из двух фигурок: граф (возможно, М.А. Орлов, он прекрасно рисовал) и Н.П. (а это, надо полагать, сам Николай Павлович)17. И, наконец, внизу, то есть впереди всей “армии” – главная фигура – Толстов, и внизу подпись – “камандарм”. Это, безусловно, сам Сергей Павлович. Так, в голодном и неспокойном 1939 г. С.П. Толстов представлял себе почти военную структуру своей экспедиции, сказалась его “военная косточка”. В том же альбоме есть и эскиз будущей музейной экспозиции (рис. 2), выдержанной в “революционных” тонах, где два всадника, один из которых до боли напоминает канонический образ В.И. Чапаева в папахе (возможно, это сам С.П. Толстов?), а другой простер руку в характерном для той эпохи жесте, указывая, очевидно, на светлое будущее. На переднем плане изображен стенд с экспонатами из Топрак-калы и реконструкциями. А ведь это 1939 г.! Топрак-кала в предыдущем сезоне (1938 г.) была только обнаружена. Раскопок на ней еще не проводилось, только сбор подъемного материала, топосъемка и шурфовка, а Сергей Павлович свято верил, что материалы Топрак-калы займут центральное место в музее будущего, и не ошибся. “Светлое будущее”, на которое указывал один из музейных всадников, оказалось войной. Проработав еще один сезон в 1940 г., Толстов со своей экспедицией смог вернуться в Хо18 резмские оазисы лишь в 1945 г. Поражает огромный объем работ довоенного периода Хорезмской экспедиции, ведь это всего четыре полевых сезона (правда, сезоны длились по полгода). Пешком или на верблюдах пройдены тысячи километров по Правобережью и Левобережью Амударьи (карта-схема работ ХАЭЭ 1937–1940 гг., архив Центра евразийской археологии ИЭА РАН), открыты и зафиксированы десятки памятников, сделаны зарисовки и проведена топосъемка большинства открытых памятников, собран огромный подъемный материал, наконец, проведены стационарные раскопки (неолитическая стоянка Джанбас-кала 4, раннесредневековый замок Тешик-кала, замки № 34 и 36 в Беркуткалинском оазисе, крепость Аяз-кала 3, Кават-кала). Прежде всего были обследованы