АНДРЕЕВ А. П. НА РАЗВАЛИНАХ ДРЕВНЕГО МЕРВА (Из путевых записок). Наши азиатские окраины привлекают к себе внимание как в России, так и за границей. И это настолько понятно, что нет надобности указывать причины... Наиболее интересной окраиной представляется Закаспийская область. Достаточно припомнить хотя бы те вопли, которые подняли английские газеты в дни скобелевской экспедиции на Геок-Тепе, и потом после занятия русскими войсками Мерва, чтобы понять все значение для нас пустынь и степей Закаспийского края. Если сопоставить с этим последние и самые недавние нападки «властителей Индии» на наше правительство за предположенную им постройку железной дороги из Мерва на Кушкинский пост («и на Герат» — добавляют английские газеты), то важность их приобретения окажется и для нас вне всяких сомнений, — при всем нежелании России принимать на себя те задачи и цели, которые так предусмотрительно старается навязать и разъяснить ей благожелательная соседка. Не задаваясь непосильной задачей всестороннего обозрения Закаспийской области, — я остановлюсь на блестящем прошлом Мервского оазиса, и на одном из первых наших начинаний в крае, которому нельзя не пожелать от души самого полного успеха — а именно, Мургабском государевом имении, возникшем как раз на том месте, где процветал древний Мерв, «Душа царская», как называли Мерв в VII и последующих веках. [122] I. История Мервского оазиса. Старый и Новый Мервы. — Древность Старого Мерва — Его высокая культура при арабах и сельджуках. — Разгром монголами и падение — Новый Мерв. — Основание Мургабского имения и его оросительной системы. Но никогда уже не достигает он прежней славы и величия, а в конце прошлого (ХVIII) и в начале нынешнего столетия окончательно прекратил свое существование, благодаря погрому, нанесенному ему бухарскими эмирами Шах-Мурадом и Эмир-Хайдером, которые все население города и оазиса перевели в Бухару. Постоянные же разгромы плотины, орошавшей Старый Мерв, — к каковым разгромам охотно прибегали враги этого последнего, раз крепкие стены города не поддавались первым ударам, — лишили воды Мервский оазис и, дав другое направление Мургабу, заставили последних обитателей перенести свои жилища на запад — в те места, где возник впоследствии Новый Мерв, нынешний центральный пункт Мервского уезда. Но, как известно, до прихода в Закаспийскую область русских, ее туземное население — туркмены — вели полукочевой образ жизни и переносили свои войлочные кибитки с места на место, по мере нужды. Постоянного города еще не существовало, и лишь громадные земляные стены охватывали довольно большое пространство, где мервские текинцы укрывались со всем своим имуществом в случае опасности. Сильный вождь их, Коушут-хан, узнав о завоевании русскими Геок-Тепе, стал [126] достраивать эти стены, готовясь к энергичной защите. Небольшая часть его подданных, по совету влиятельной ханши Гюль-Джамар, решила отдаться России добровольно, что и было выполнено в 1884 году. В следующем же году приступлено было к продлению Закаспийской железной дороги, а в 1886 г. открыт мервский вокзал. За ним стал быстро расти и украшаться новый городок, имеющий в настоящее время довольно благоустроенный вид. *** Заняв Мерв и всю страну до Аму-Дарьи, русские, конечно, подчинили себе и то пространство, которое занимают развалины Старого Мерва. В 1886 г. близ этих развалин прошла Закаспийская железная дорога, и возникла станция Байрам-Али, названная так по имени персидской крепости, существовавшей там до 1784 г., когда страною овладели бухарцы и окончательно обезлюдили ее, разрушив Султанбентскую плотину, направлявшую воды Мургаба к пределам «Царя Мира». Весьма естественно, что при виде этих развалин русская власть задалась мыслью возродить эту погибшую культуру. А это было возможно лишь при условии восстановления разрушенной 100 лет назад плотины и той оросительной системы, которая вела сюда воду из р. Мургаба. Но такая задача была не под силу частному лицу. Ее взял на себя в Бозе почивший Государь Император Александр III. 6 августа 1886 г. воспоследовал Высочайший указ об учреждении Мургабского государева имения, составляющего собственность царствующего Императора и находящегося в ведении департамента уделов. В состав этого имения вошли все впусте лежащие по течению Мургаба земли, на которые можно было провести воду без ущерба для оазиса. Целью учреждения имения поставлено создание большого через площадь, покрытую травой, расположился дом пристава, утонувший в густом и тенистом саду, охваченном деревянною решеткою. Так и казалось, что находишься не в Закаспийской области, а в одной из центральных наших губерний, перед богатой и старинной усадьбой, где одно поколение сменялось другим и каждое прилагало все силы для украшения и поддержания вотчины... А между тем все это селение, вместе с домом пристава, почтовой станцией и этой роскошной растительностью возникло лишь 7—8 лет тому назад, т. е. со времени водворения в оазисе русской власти! *** Я приехал в Иолотань, когда горячее июльское солнце близилось уже к зениту. Для этого мне пришлось выехать из Мерва в 5 часов утра и скакать, нигде не останавливаясь: ездить днем по этим степям в летние жары почти немыслимо. Дождавшись вечера, я пошел к приставу, штабс-капитану Л., к которому имел рекомендательное письмо. Он был в управлении, перед которым толпилась масса туземцев-халатников. Принял он меня чрезвычайно любезно и, узнав о моем желании нанять лошадей для поездки на Гиндукушт (Так называется местность, где расположены главные плотины оросительной системы Мургабского имения), категорически заявил, что принимает эту задачу на себя и даже, если удастся, — сам поедет со мною, а пока что просит меня пройти в его дом. Я от души поблагодарил Л. и прошел в дом, где меня также любезно встретила его супруга. Сидя в саду за стаканом чая, имеющего такое же широкое распространение в степях Азии, как и у нас на Руси, — мы разговорились о тяжелых условиях жизни в глухих медвежьих уголках. — Вы не можете представить, — говорила хозяйка, — как тяжела здешняя жизнь. Мы с мужем сидим в Иолотани уже четыре года и исстрадались до последней степени. Одного ребенка потеряли уже, исключительно благодаря жарам и лихорадке. А теперь и другая новорожденная девочка мучится и тает с каждым днем. — Не плачь, душа моя: даст Бог, поправится девочка,— утешал муж. [129] — Но отчего же вы не вывезете ее отсюда? — спросил я. теперь и население уже не то, что было раньше: и оно научилось бороться с этим местным бичем. — Вы не можете себе представить, — обратился он ко мне, — что у нас делалось в 1891 г., когда в оазисе [180] разыгралась малярийная эпидемия, осложненная другими болезнями и зачастую оканчивавшаяся смертью, вследствие паралича сердца или же сильнейшего малокровия. Население тогда относилось еще крайне недоверчиво к медицинской помощи и боялось врачей чуть ли не больше, чем самой лихорадки. Нам приходилось чуть не силой вручать хину, а потом, навещая больных, я находил их умиравшими на кошмах, под которыми лежали нетронутые хинные порошки. — Неужели и теперь сохранилось это враждебное отношение к медицине? — спросил я. — Нет, теперь, слава Богу, далеко уже не то. Теперь уже салыры (Туркмены-салыры населяют Иолотанское приставство Мервского уезда. Они мало отличаются от туркмен-текинцев. В Пендинском приставстве живут сарыки; в Мервском — текинцы) прекрасно знают, что такое «горькие порошки», и сами приходят просить их в случае нужды. — Как же вы этого достигли? — Главным образом тем, что привлекли к раздаче хины, кроме врачебного персонала, аульных старшин и их помощников. — А большая была смертность в 1891 году? — продолжал я. — Ужасная, — ответил Л., — большая, чем в холерный год. Представьте, что нам тогда пришлось вычеркнуть из податных списков 600 кибиток. А кибитка вычеркивается лишь тогда, когда в ней не остается никого в живых, не только из мужского пола, но даже и из женского, за исключением только маленьких девочек. Вдовы продолжают платить подати, а малолетним мальчикам назначают опекунов, и их кибитки остаются в списках. — А теперь подобные случаи не повторяются? — Нет, теперь ничего подобного нет. — Отчего же произошла эта перемена?