С. Абашин, Размышления... сергей абаШИн размыШленИЯ о “центральной азИИ В состаВе россИйсКой ИмПерИИ” Взяв в руки новую книгу, на которую затратил много сил и времени в качестве редактора и автора, я испытывал двойственные чувства. С одной стороны, было приятно видеть результат своего труда, который так качественно материализовался и теперь стал жить своей собственной жизнью. С другой стороны, у меня было чувство, что многое из того, что хотелось бы, не удалось сделать, и труд оказался не совсем удовлетворительным. Просьба редакции журнала Ab Imperio написать “последумье” ещё раз подняла во мне все эти первоначальные противоречивые ощущения и дала повод изложить их на бумаге. Работа над томом о колониальной Центральной Азии в качестве основного редактора и автора поставила передо мной много вопросов, на которые я так и не смог найти ответ или, точнее, которые заставили меня задуматься об истории региона и России, о методологии и историографии. Некоторые эти вопросы я постараюсь сформулировать, может быть немного сумбурно, в этом тексте. 1 Центральная Азия в составе Российской империи / Под ред. С. Н. Абашина, Д. Ю. Арапова, Н. Е. Бекмахановой. Москва: НЛО, 2008. 1 456 С. Абашин, Размышления... последнее десятилетие существования империи), наоборот, с ним были связаны бюджетные расходы, которые вызывали постоянные споры между центральными и местными администраторами. Вначале экспансия Российской империи на новые земли вызвала энтузиазм и внимание в российском обществе как пример, о чём писал в своём дневнике Ф. Достоевский, особой цивилизующей (“европейской”) миссии России в Азии. Герои среднеазиатских битв – М. Черняев и М. Скобелев – пользовались огромной популярностью и обрастали легендами, готовясь к общественной канонизации в боях с турками на Балканах. Фигура могущественного К. Кауфмана, близкого к Александру II человека, символизировала важность нового приобретения. 7 Однако позже туркестанские генерал-губернаторы, которые постоянно менялись, были весьма малозначительными и маловлиятельными при императорском дворе. Интерес публики тоже охладел – после В. Верещагина там не было ни известных художников, ни писателей. Ничего похожего на ту важную роль, которую играл для Российской империи, например, сравнительно небольшой Кавказ (поэтому раздел об ориентализме в этом регионе неизбежно должен быть полнее, чем в Центральной Азии). Российское общество и российская власть словно забыли о Центральной Азии и редко вспоминали о ней как об экзотической окраине с руинами мавзолеев и минаретов. Налицо парадоксальная ситуация – регион, который делал Российскую империю похожей на европейские державы, был мало интересен метрополии, воспринимался как обуза, с которой непонятно что было делать. Если Поволжье и Сибирь, а потом даже и Кавказ (добавлю – Крым), населённые нерусскими народами, тем не менее превращались постепенно в Россию и, как считали русские националисты, в “русские земли”, то Центральная Азия, особенно её оседлые районы, в таком качестве выглядела в глазах современников весьма сомнительно. Лишь за пять лет до падения империи А. Кривошеин провозгласил цель создания “русского” Туркестана, предлагая переселить в регион миллионы славян. В серии об “окраинах” эта “плотность” становится невидимой, неравнозначность “окраин” и различия в отношении к ним властей и общества в Российской империи исчезают. Пропадает какой-то важный компонент в анализе имперской политики. Северный Кавказ, Центральная Азия, Сибирь и Западные окраины приобретают равный То же в ещё большей степени относится к администрации областей Степного края. 7 460 С. Абашин, Размышления... бы украдкой смотреть оттуда на тот или иной регион. И этот ракурс, сколько бы ни провозглашалась “новая история империи”, по-прежнему если не сохраняет привкус приукрашивания и оправдания империи, то во всяком случае ведёт к игнорированию множества пластов и тем, невидимых из “центра”. Неизбежное и даже необходимое возвращение в “центр” вновь воспроизводит напряжение и даже конфликт между разными точками зрения. Автор, смотрящий и говорящий из “центра”, по-прежнему пытается занять доминирующую позицию по отношению к “окраинам” (в лице национальных и региональных историографий9). Читатель, который находится за пределами “центра”, воспринимает это как старую имперскую традицию, пусть и закамуфлированную критикой “имперского нарратива”. Наличие такой странной смеси (с одной стороны, нерефлексивное использование в текстах и структуре конкретных томов противоречащих друг другу логик национального и имперского нарративов, с другой стороны, замечательная программная критика в адрес этих нарративов со стороны вдохновителей серии) и есть, как я думаю, настоящая причина того, что серия в целом производит впечатление иногда несоразмерности, иногда эклектичности. Редакторы и авторы вынуждены были искать компромисс между различными задачами и ориентировались на разные концептуальные рамки, в результате чего попытка писать об “окраинах” по одному замыслу оказалась, на мой взгляд, неудовлетворительной. Что не получилось? От общей методологии серии я теперь обращусь к вопросу о том, что наш том “Центральная Азия в составе Российской империи” пропустил и проигнорировал. Какие темы, на мой взгляд, оказались плохо представленными? Выявился очевидный в общем-то факт, что начальный период освоения Туркестана (особенно эпоха Кауфмана, Черняева, т.е. почти два десятилетия из пяти) изучена и освещена гораздо полнее, чем более поздние времена. Мы относительно хорошо знаем события, биографии людей, проекты, дебаты 1860–1880-х и, может быть, 1890-х гг., но гораздо хуже – 1900–1910-е гг. Это касается и степных районов – конец XVIII и первая половина XIX вв. изучены более или менее подробно, а вот Хотя не могу не заметить, что этим историографиям “предоставлено слово” в приложениях. 9 462 С. Абашин, Размышления... от джадидов, сыграли менее, как кажется, значительную роль после революции 1917 года. Или другой пример: в книге о Центральной Азии довольно подробно говорится о русско-туземных и новометодных (джадидских) школах, о конкурирующих проектах преобразований в Туркестане – имперском и националистическом. Между тем, 9/10 всех учеников учились в традиционных старометодных школах, которые оказывали гораздо более сильное влияние на мировоззрение местного населения. Однако наш интерес к имперским и национальным проектам не позволяет сконцентрироваться на чём-то, что выпадает из нашего взгляда. Изменение “будущего” (распад СССР и создание национальных государств) меняет, соответственно, и прошлое. В советское время историками большое внимание, например, уделялось революции 1905 года и разного рода социалистическим оппозиционным группам в регионе. Сегодня от этой темы исследователи почти полностью отказались, отдав предпочтение изучению либо имперской власти, либо местного национального движения. Список пробелов можно продолжить. Мы видим, что пространство Центральной Азии тоже изучено неравномерно. Книга попыталась соблюсти некий баланс между Туркестанским краем и Степным краем, хотя первый существовал в составе России около 50 лет, а территория второго – 100–150 лет! В самом Туркестане есть свои “окраины”, которые по-прежнему изучены хуже. Об истории колониального Ташкента мы знаем больше, чем об истории областных и уездных городов. Закаспийская область привлекает исследователей меньше, чем остальные регионы. Мы всё ещё недостаточно хорошо знаем о Бухарском и особенно Хивинском протекторате, мы имеем мало исследований 11 по “Кульджинскому вопросу” и по Памиру, мы располагаем очень скудной информацией по Амударьинскому отделу. Наша оптика пока ещё очень слабая – мы не различаем локальную историю, предпочитая видеть картину в целом. У нас совершенно отсутствуют исследования по микроистории – мы плохо знаем, как реально функционировали местные суды, как осуществлялась деятельность низовой администрации, как разворачивалась в регионе образовательная и особенно медицинская деятельность, как жили городские семьи служащих и рабочих и т.д. К слову, мы относительно неплохо знаем историю “большой игры” между русскими и англичанами, но гораздо хуже – историю отношений Российской империи с Китаем и с Персией. 11 464