Окружный судъ въ Реджіо, въ Калабріи, напоминалъ скорѣе крѣпость.

Я попалъ въ этотъ забытый Господомъ Богомъ уголокъ Италіи, чтобъ посмотрѣть на разбойничью шайку знаменитаго Муссолино.

Двѣ недѣли газеты ежедневно сообщали о ходѣ этого грандіознаго процесса, интересовавшаго всю Италію.

Процессъ-монстръ. 63 обвиняемыхъ. Вся шайка Муссолино, осужденнаго годъ тому назадъ, на скамьѣ подсудимыхъ.

Вы помните, конечно, процессъ Муссолино.

Въ то самое время, какъ его присудили за разбои къ пожизненному тюремному заключенію, онъ былъ выбранъ въ Калабріи депутатомъ въ парламентъ.

И сейчасъ по всей Италіи идетъ подписка подъ просьбой о помилованіи Муссолино.

Мы знаемъ бандитовъ такъ, какъ ихъ описываютъ гг. журналисты.

Всякій купецъ хвалитъ свой товаръ. И гг. журналисты нахваливаютъ своихъ убійцъ, самоубійцъ, бандитовъ.

Они закутываютъ ихъ въ плащи, одѣваютъ въ широкополыя шляпы, вооружаютъ, какъ только можетъ вооружить фантазія.

Чтобы «товаръ» заинтересовалъ публику.

И въ нашемъ воображеніи бандитъ стоитъ высокій, статный, вооруженный до зубовъ, завернутый въ таинственный плащъ, въ сандаліяхъ и широкополой калабрійской шляпѣ, карабинъ въ одной рукѣ, другая положена на поясъ, за которымъ торчатъ кинжалы и пистолетъ въ дорогой оправѣ.

Персонажъ, скорѣй оперный. Изъ «Фра-Дьяволо».

Всегда интересно посмотрѣть въ глаза жизни такой, какова она есть.

И мнѣ хотѣлось посмотрѣть на разбойниковъ, каковы они въ натурѣ, а не романтическомъ представленіи литераторовъ и публики.

Съ этой цѣлью я бурнымъ вечеромъ подходилъ, — на всемъ пароходѣ одинъ пассажиръ въ Реджіо, — къ негостепріимнымъ берегамъ, описаннымъ еще въ «Одиссеѣ». Невдалекѣ возвышается Сцилла, и днемъ въ скалистыхъ берегахъ есть что-то похожее на Сахалинъ.

Стояла темная ночь. Не было видно ни зги.

На пристани десятокъ мальчишекъ кинулся на мои чемоданы. Дрались руками, ногами, кусались.

Я переловилъ троихъ, которымъ удалось завладѣть моими вещами, сѣлъ въ какую-то бричку, и мы поѣхали.

Вся орава кинулась бѣжать за мной, — версты двѣ, — до города, чтобъ заработать что-нибудь, перетаскивая вещи въ гостиницу.

Помѣстили меня гдѣ-то на чердакѣ на постояломъ дворѣ, и вотъ я «въ первой гостиницѣ въ городѣ».

Я проснулся рано.

Оказалось, что я на главной улицѣ, какъ разъ напротивъ «муниципальнаго дворца», гдѣ за желѣзными рѣшетками въ окнахъ помѣщаются всѣ присутственныя мѣста, почта, телеграфъ, банкъ и окружный судъ.

Свистѣлъ сирокко, по небу низко плыли сѣрыя тучи. Сѣрое, совсѣмъ сахалинское небо.

Городъ проснулся и шумѣлъ.

Но это не былъ тотъ веселый шумъ, съ которымъ просыпаются итальянскіе города. Словно веселый привѣтственный крикъ восходящему солнцу.

Шумъ Реджіо былъ печальнымъ шумомъ. Словно весь городъ жаловался и просилъ милостыню.

Я пошелъ пройтись.

Во всемъ городѣ одна большая улица.

На всѣхъ углахъ, на всѣхъ простѣнкахъ колоссальныя афиши. Огромныя красныя буквы кричатъ названіе эмигрантскихъ пароходовъ.

Какъ будто весь городъ собрался уѣзжать.

Вѣтеръ рветъ афиши, треплетъ лохмотья, и даже дома кажутся всѣ въ лохмотьяхъ.

А кругомъ толпа нищихъ, слѣпыхъ, хромыхъ, калѣкъ, здоровыхъ, женщинъ съ грудными дѣтьми, дѣтей, стариковъ.

Красныя буквы на афишахъ словно кричатъ и манятъ:

— Ну, что вамъ здѣсь дѣлать, въ этомъ скверномъ, печальномъ мѣстѣ?! «Тамъ, за далью непогоды, есть блаженная страна»…

Прошелся по набережной.

Штормъ все разыгрывается. Лодки и снасти тащатъ на берегъ. Работаютъ мужчины, женщины, дѣти. Дряхлые старики и тѣ тянутъ за веревки.

Красныя, суровыя, обвѣтрившія лица.

И все это, старое и молодое, кидаетъ работу, чтобъ попросить милостыню у проходящаго.

Прошелъ на базаръ.

Кажется, одна разрубленная на мелкіе кусочки туша худощаваго, чуть ли не умершаго своей смертью отъ истощенья быка — на весь базаръ.

Городъ питается одной зеленью. Даже рыбы мало на базарѣ. Рыба — «товаръ». Рыбы не ѣдятъ. Рыбу отправляютъ.

9 часовъ. Пора въ судъ. Въ сопровожденіи толпы нищихъ иду къ «муниципальному дворцу».

По дорогѣ газетчикъ. Оретъ соціалистическій журналъ. И немедленно:

— Не угодно ли синьору ?! 

— Въ 9-то часовъ утра?!

— Ничего не значитъ. Ей все равно.

Дальше опять газетчикъ. Оретъ католическій журналъ. И сейчасъ же конфиденціально:

— Не угодно ли синьору !  Сейчасъ не угодно, — прикажете потомъ зайти въ гостиницу?!

Захожу побриться.

Парикмахеръ-мальчишка пальцами, которые знаютъ мыло только на щекахъ посѣтителя, размазываетъ по лицу пѣну и наклоняется съ обольстительной улыбкой:

— Не угодно ли синьору 

— Да сколько же твоей ’ѣ лѣтъ?

— Двѣнадцать! — спѣшитъ успокоить онъ. — Угодно синьору моложе?

— Ты вотъ лампъ заправлять не умѣешь!

Смотритъ съ изумленіемъ.

— Тебѣ хозяинъ вчера велѣлъ заправить лампу, а ты керосинъ пролилъ. Руки воняютъ.

Одобрительно машетъ головой:

— Дѣйствительно, вчера розлилъ! Такъ угодно синьору », «, мэръ Маравилья. Онъ обвиняется, какъ главный помощникъ и укрыватель Муссолино. Онъ двумя головами выше всѣхъ и среди этихъ жалкихъ несчастныхъ людей выдѣляется полной достоинства и гордости осанкой.

Если бы художникъ захотѣлъ рисовать легендарнаго «благороднаго бандита», — модель налицо. Фигура, полная юношеской силы и мощи. Густые, слегка вьющіеся сѣдые волосы, красивыми прядями падающіе на лобъ. Сѣдая надвое борода. Въ общемъ удивительной красоты «серебряная голова». Правильныя черты лица. Открытый, гордый и благородный взглядъ. Нѣтъ ничего страннаго, что онъ десятки лѣтъ внушалъ къ себѣ почтеніе, и его безсмѣнно выбирали мэромъ.

Онъ богаче всѣхъ, одѣтъ въ свое, крѣпкое платье и кажется чужимъ, страннымъ, случайно попавшимъ въ толпу жалкихъ, пришибленныхъ людей, которыхъ не отличишь одного отъ другого: всѣ они воплощеніе одного несчастія. Ничего, кромѣ несчастія, на ихъ лицахъ не читается. Несчастіе сдѣлало ихъ похожими другъ на друга, какъ близнецовъ.

За двѣ недѣли процесса Маравилья пріобрѣлъ себѣ всеобщія симпатіи.

Сколько я потомъ ни заговаривалъ о немъ, каждый говорилъ мнѣ: «» съ такимъ почтеніемъ, словно это одинъ изъ самыхъ уважаемыхъ дѣятелей.

Прокуроръ даже долженъ былъ предупреждать присяжныхъ:

— Не поддавайтесь тѣмъ симпатіямъ, которыя сумѣлъ внушить себѣ здѣсь, на судѣ, обвиняемый Маравилья. Не судите по внѣшности!

Что вызвало реплику со стороны защитника мэра:

— Одинъ разъ обвинитель говоритъ: «не судите по внѣшности!» Въ другой разъ, указывая на другихъ подсудимыхъ, говоритъ: «самый видъ ихъ говоритъ, способны ли они на преступленіе?» Когда же вѣрить г. обвинителю? Тогда вѣрить, очевидно, нельзя. А человѣку, которому нельзя вѣрить всегда, лучше не вѣрить никогда!

Все время на самыя злостныя выходки свидѣтелей-карабинеровъ Маравилья отвѣчалъ спокойно, съ достоинствомъ, доказывая, что все это личности, и что карабинеры хотятъ обвинить хоть кого-нибудь, такъ какъ имъ не удается поймать настоящихъ виновниковъ.

Таково же и общее мнѣніе.

Никто изъ обвиняемыхъ не отрицаетъ, что они знали Муссолино.

— Кто жъ его не зналъ?

Они принимали его у себя:

— Ничего дурного мы за Муссолино не знали!

Муссолино ночевалъ у нихъ:

— Онъ всегда платилъ за ночлегъ.

Но ни въ какихъ преступленіяхъ Муссолино они не участвовали.

— Никто даже и не зналъ ни о какихъ преступленіяхъ Муссолино. Это говорятъ карабинеры!

Публики было мало. Человѣкъ тридцать, изъ нихъ пятеро мужчинъ. Остальныя — женщины и дѣти. Дѣти почти голыя, женщины босыя, въ драныхъ платьяхъ, безъ бѣлья, въ двери выглядывало голое тѣло. Все это жены и дѣти подсудимыхъ. Когда, 2 года тому назадъ, ихъ мужей взяли, хозяйства были разорены, кормиться стало нечѣмъ, и несчастныя пришли за мужьями въ городъ.

Подсудимые во время предварительнаго слѣдствія возбуждали ходатайство о томъ, чтобъ ихъ перевели въ тюрьму въ Неаполь.

Мотивъ:

— Тамъ нашимъ женамъ съ дѣтьми легче прокормиться милостыней, чѣмъ въ нищемъ Реджіо.

Все время между «публикой» и подсудимыми шелъ разговоръ. Южному итальянцу не нужно словъ, чтобъ говорить. Слова, это — только дополненіе къ жестамъ. И истинный итальянецъ жестами разскажетъ всю библію. И истинный итальянецъ пойметъ все отъ слова до слова.

Въ теченіе всего процесса, среди подсудимыхъ, публики, свидѣтелей шелъ «неумолчно» безмолвный разговоръ, споры, цѣлые диспуты.

Среди женщинъ, сидѣвшихъ вокругъ меня, двѣ были съ грудными дѣтьми.

— Какъ же такъ? Мужья арестованы два года?!

Разгадку я узналъ потомъ.

Я засталъ послѣднюю стадію процесса.

Я былъ въ понедѣльникъ. Въ субботу прокуроръ произнесъ рѣчь, надѣлавшую шума на всю Италію. Онъ требовалъ для подсудимыхъ для кого четырехъ, для кого пяти лѣтъ каторжной тюрьмы.

— 250 лѣтъ тюрьмы! — съ остолбенѣніемъ восклицали всѣ газеты всѣхъ партій. — Два съ половиной вѣка заключенія, тьмы, страданій!

Сегодня начались рѣчи защиты.

Мнѣ понравились итальянскіе адвокаты. Они говорятъ живо, но просто, безъ театральнаго паѳоса.

— Двѣ недѣли длится процессъ! — говорилъ одинъ изъ нихъ, молодой человѣкъ. — И сегодня, на 15-й день, вся Италія еще спрашиваетъ себя съ недоумѣніемъ: да кто же на скамьѣ подсудимыхъ: разбойники или жертвы? Мы присутствуемъ, дѣйствительно, при удивительномъ процессѣ. Двѣ недѣли мы слышимъ одни обвиненія и ни одного доказательства! И въ этомъ удивительномъ дѣлѣ нѣтъ ничего удивительнаго. Два года строили обвиненіе и не нашли ни одного доказательства, чтобъ положить его въ основу. Чего не могли найти въ теченіе двухъ лѣтъ, не могли найти и въ теченіе четырнадцати дней.

Правосудіе должно быть дѣломъ такимъ же точнымъ, какъ математика. И дѣла должны разрѣшаться точно такъ же, какъ разрѣшаются математическія задачи.

Арестъ обвиняемаго долженъ являться неизбѣжнымъ, логическимъ выводомъ изъ всѣхъ добытыхъ уже свѣдѣній.

Часто дѣлается наоборотъ.

Сначала пишутъ отвѣтъ, а потомъ провѣряютъ, вѣрно ли рѣшена задача. Дѣйствительно ли открытъ настоящій виновный.

Сначала указываютъ виновнаго, а потомъ прибираютъ доказательства его виновности.

И такъ какъ «отвѣтъ извѣстенъ заранѣе», то всѣ дѣйствія даже невольно подгоняютъ подъ этотъ отвѣтъ.

Ищутъ не «кто виноватъ», а «почему именно этотъ виноватъ».

Отсюда неполнота, односторонность, ошибочность, которыми часто страдаетъ слѣдствіе въ Италіи, какъ и вездѣ.

Разозленные, доведенные до отчаянія безуспѣшностью погони за «шайкой Муссолино», карабинеры кинулись хватать всѣхъ, кто казался имъ подозрительнымъ.

Дѣло не трудное тамъ, гдѣ, по восклицанію одного изъ свидѣтелей, «всѣ жители — воры».

Перехватавъ людей, имъ сказали:

— Оправдывайтесь, если вы не виноваты.

Это называется «просѣять подозрительные элементы».

Многіе съ такой очевидностью доказали свою непричастность, что ихъ пришлось отпустить.

63 человѣка остались «въ ситѣ».

— А! Не могли оправдаться, значитъ, вы виновны.

Ихъ послѣдній достатокъ былъ разоренъ вконецъ, ихъ заключили въ тюрьму, ихъ семьи пущены по-міру.

И вотъ спустя два года тюрьмы, эти люди пришли на судъ.

Противъ нихъ нѣтъ ни одного доказательства. Чувствуется, что среди нихъ есть виновные. Но почему они виновны? Кто изъ нихъ виновенъ? Кто не виновенъ?

Правда гдѣ-то бродитъ около. Но гдѣ? Она невидимка? За 14 дней процесса никто не замѣтилъ даже малѣйшей складки ея одежды.

Гдѣ доказательства?

Показанія карабинеровъ.

— Но, — справедливо восклицали всѣ защитники, — карабинеры были слѣдователями. Карабинеры же являются свидѣтелями. Довольно съ насъ карабинеровъ, и довольно съ карабинеровъ! Нельзя же ихъ дѣлать еще и судьями!

Защитники мѣнялись, но мотивъ рѣчей оставался одинъ и тотъ же:

— Доказательствъ!

Въ четыре часа былъ объявленъ перерывъ до завтра, и вотъ по городу потянулась чудовищная процессія.

Публику удалили.

По лѣстницѣ, гдѣ на каждой ступенькѣ стояло по два солдата, повели обвиняемыхъ, скованныхъ за руку попарно. Сзади каждой пары шла пара карабинеровъ.

Подсудимые шли, поднявъ скованныя руки, какъ собака поднимаетъ раненую лапу. Малѣйшая неловкость, стоитъ оступиться, и вдребезги рука своя и сосѣда.

Между шеренгами солдатъ 12 обвиняемыхъ прошли въ три допотопныя каретки, запряженныя одрами, съ рѣшетчатой дверью.

Осторожно, боязливо поднявъ прикованную къ рукѣ сосѣда руку, они влѣзали въ крошечныя каретки.

Кучера защелкали бичами, заорали благимъ матомъ на одровъ, и шествіе тронулось.

Впереди двѣ шеренги солдатъ.

По обѣимъ сторонамъ кортежа — по ряду солдатъ и по ряду карабинеровъ. По карабинеру на козлахъ. По карабинеру на задней подножкѣ кареты.

Двѣ шеренги солдатъ сзади.

Повезли двѣнадцать, — остальные остались въ судѣ, ждать, пока вернутся за ними. Судъ, оказывается, потому такъ рано и кончается, чтобъ успѣть засвѣтло перевезти всѣхъ въ тюрьму.

Ночью ихъ среди сочувствующаго населенія возить не рѣшаются.

Я пошелъ за этимъ печальнымъ ужаснымъ шествіемъ вплоть до самой тюрьмы.

За двѣ недѣли населеніе привыкло къ этому зрѣлищу. Смотрѣли спокойно, дружески кивали арестантамъ, перебрасывались какими-то знаками.

Мэру Маравилья, ѣхавшему въ первой кареткѣ, кланялись всѣ, видимо, знакомые и незнакомые.

Шествіе, — хотя и одры, — подвигалось довольно быстро. Босыя и простоволосыя жены и почти раздѣтыя дѣтишки едва поспѣвали бѣгомъ.

Мое вниманіе обратила на себя молодая женщина, беременная, съ красивымъ типичнымъ южно-итальянскимъ лицомъ.

Она запыхалась отъ бѣга и почти упала на траву, когда кареты подъѣхали къ тюрьмѣ.

Она лежала на травѣ, красная, съ мокрыми волосами, едва переводя дыханіе.

Замѣтивъ, что я смотрю на нее, одинъ изъ толпы подошелъ, снялъ шапку, поклонился и кивкомъ головы указалъ на измученную женщину.

— Синьоръ, быть-можетъ, желаетъ?!

Я отступилъ отъ него почти съ ужасомъ:

— Да это кто?

— А ея мужъ вонъ въ каретѣ! Вонъ онъ глядитъ!

— Какъ же такъ? Пришла за мужемъ…

Субъектъ пожалъ плечами:

— Ѣсть, синьоръ, надо?

И на меня такъ и пахнуло Сахалиномъ.

Я все еще готовъ былъ бы счесть слова этого проходимца за клевету на жизнь и на несчастную женщину, но ея беременность, когда мужъ два года въ тюрьмѣ…

Въ тотъ же вечеръ съ первымъ поѣздомъ я уѣхалъ изъ Реджіо, и меня не интересовало, оправдаютъ обвиняемыхъ или обвинятъ.

И то и другое мало чѣмъ измѣняетъ ихъ судьбу,

Пусть имъ вынесутъ самое торжественное оправданіе. А разоренное хозяйство? А два года тюрьмы? А разрушенное здоровье, такъ ясно написанное на ихъ желтыхъ лицахъ и въ ихъ больныхъ глазахъ? А ихъ жены…

А разбитыя жизни?

Когда въ сумеркахъ я выѣзжалъ изъ «самаго лучшаго отеля въ городѣ», и извозчикъ повернулъ за уголъ, какъ вдругъ остановили крики:

— Стой! Стой!

Мимо насъ пробѣжалъ кортежъ. Кучера орали и щелкали бичами. Одры улепетывали рысью. Вспотѣвшіе и измученные солдаты бѣжали бѣгомъ.

Это везли послѣднюю партію обвиняемыхъ.

И спѣшили засвѣтло добраться до тюрьмы, боясь везти ихъ, когда городъ одѣнется въ тьму.

Примѣчанія