Какъ-то, бродя въ антрактѣ по фойэ «» съ однимъ французомъ-журналистомъ, мы остановились около гудоновской статуи Вольтера.

Вы знаете эту статую? Вольтеръ, старый, сгорбленный, глубоко ушелъ въ кресло и смотритъ, улыбаясь.

— Улыбка сфинкса! — сказалъ французъ. — Этой зимой на одномъ изъ первыхъ представленій я гулялъ здѣсь съ Жюлемъ Леметромъ. Случайно взглядъ моего собесѣдника скользнулъ по статуѣ Гудона, и мнѣ показалось, что Леметру непріятно встрѣчаться со взглядомъ Вольтера.

— Вамъ не нравится этотъ Вольтеръ? — заинтересовался я.

— Онъ былъ слишкомъ уменъ и не могъ не презирать жизнь и людей. Но я не люблю читать этого презрѣнія! — отвѣчалъ Леметръ. — Сколько злобы въ этой улыбкѣ. Вотъ настоящій Мефистофель, издѣвающійся надъ міромъ!

— Съ тѣхъ поръ меня интересуетъ спрашивать людей:

— Какъ улыбается Вольтеръ?

— Эта мысль меня занимаетъ. Вскорѣ послѣ того я встрѣтился здѣсь же въ фойэ съ Анатолемъ Франсомъ. На мой вопросъ онъ улыбнулся доброй улыбкой и сказалъ:

— Развѣ вы не видите? Онъ улыбается улыбкой дѣдушки, который смотритъ на игры маленькихъ внучатъ! Они построили карточный домикъ и ставятъ на него оловянныхъ солдатиковъ. Дѣдушка не можетъ улыбаться иначе, какъ насмѣшливо. Сейчасъ домикъ развалится, и дѣти поднимутъ плачъ и начнутъ упрекать другъ друга: «Это ты виноватъ! Нѣтъ, это ты». Но эта насмѣшка полна добродушія и любви.

На-дняхъ я встрѣтился здѣсь же съ Франсуа Коппе.

— Я ненавижу эту злую обезьяну! — отвѣчалъ онъ на мой вопросъ. — Когда я смотрю на этого Вольтера, мнѣ вспоминается его «». Онъ представляется мнѣ инквизиторомъ, старымъ сладострастнымъ старикомъ. Маркизомъ де-Садомъ! Мнѣ кажется, что при немъ обнажили Орлеанскую дѣвственницу, а онъ наслаждается ея позоромъ и стыдомъ. Эта облѣзлая, злая обезьяна мнѣ противна!

«Такими разными улыбками улыбается людямъ Вольтеръ, и, можетъ-быть, можно сказать:

— Скажи, какъ тебѣ улыбается гудоновскій Вольтеръ, и я скажу тебѣ, кто ты».

— Вамъ никогда не приходилось бесѣдовать на эту тему съ Золя?

— Къ сожалѣнію, нѣтъ.

Вольтеръ и дѣло Каласа мнѣ вспомнилось вчера, когда я читалъ бесѣду съ Н. П. Карабчевскимъ о Мультанскомъ дѣлѣ:

— … Короленко не могло оторвать отъ дѣла извѣстіе о тяжелой болѣзни его горячо любимой малолѣтней дочери… Онъ забылъ также горячо любимую литературу и въ продолженіе года не могъ написать ни одной строчки…

И мнѣ вспомнились Вольтеръ и дѣло гугенота Каласа, сужденнаго и осужденнаго, приговореннаго и казненнаго за мнимое убійство сына изъ религіознаго фанатизма.

Едва Вольтеръ узналъ, что невѣжество и нетерпимость принесли человѣческую жертву:

— «Это дѣло не даетъ мнѣ работать, оно отравляетъ мнѣ удовольствіе!» — жалуется старикъ.

И онъ могъ вернуться къ работѣ и снова сталъ находить въ жизни радости только тогда, когда послѣ героической борьбы съ его стороны невѣжество и нетерпимость были посрамлены величайшимъ посрамленіемъ, какое существуетъ для невѣжества и нетерпимости, — были раскрыты, а несчастный казненный Каласъ изъ фанатика, — за что онъ былъ сужденъ, осужденъ, приговоренъ и казненъ, — превратился въ то, чѣмъ онъ былъ въ дѣйствительности, — въ жертву фанатизма.

Я, конечно, не хочу назвать В. Г. Короленко Вольтеромъ, вторымъ Вольтеромъ или нашимъ Вольтеромъ.

Я не сравниваю ихъ. Я сравниваю только ихъ любовь къ истинѣ и къ справедливости.

Вольтеръ… Золя… Короленко…

Они разнаго роста, но они одной и то же расы.

Они изъ одного и того же тѣста, потому что поднимаются отъ однѣхъ и тѣхъ же дрождей.

Я не знаю, украшаетъ ли кабинетъ В. Г. Короленко статуэтка гудоновскаго Вольтера, какъ она украшаетъ кабинетъ его друга Н. К. Михайловскаго.

Но если да, я думаю, что Вольтеръ улыбается ему той же улыбкой, какой улыбался Эмилю Золя.

Примѣчанія