Позвольте васъ познакомить:  Пишонъ.

Да вы его знаете!

Поэтъ Пишонъ.

Ну, конечно жъ, вы его знаете! Вы никогда не читали его стиховъ, но если вы просматриваете парижскія газеты, вамъ, вѣроятно, намозолило глаза это имя. Пишонъ. Свѣтскій поэтъ Пишонъ.

— Вчера у графини X… состоялся именитый вечеръ, — одинъ изъ самыхъ блестящихъ въ сезонѣ. Любезная хозяйка приготовила для избраннаго общества рѣдкій сюрпризъ: присутствовавшій въ числѣ гостей извѣстный поэтъ Пишонъ прочелъ нѣсколько новыхъ произведеній своей музы.

«Рѣдкое» удовольствіе! Оно повторяется каждый день. Тамъ, здѣсь, тутъ…

— Послѣ обѣда у маркизы Игрекъ извѣстный поэтъ Пишонъ декламировалъ свои стихи.

— Пріятнымъ экспромптомъ на балу у княгини Дзэтъ былъ извѣстный поэтъ Пишонъ, который по усиленной просьбѣ гостей согласился прочесть нѣсколько своихъ стихотвореній.

— Украшеніемъ артистическаго вечера у архи-милліонера W… было нѣсколько стихотвореній, прочитанныхъ авторомъ, извѣстнымъ свѣтскимъ поэтомъ г. Пишономъ.

Пишонъ человѣкъ лѣтъ 45, коротенькій, пузатый и жирный. Съ наружностью свиньи и съ душой, въ которой есть немного бога. Въ засаленномъ фракѣ и всегда немного. смятой рубашкѣ; отъ толщины Пишонъ ужасно потѣетъ.

Утро Пишона начинается пріемами. Квартирная хозяйка — Пишонъ состоитъ съ ней въ интимностяхъ и потому не платитъ за квартиру, — докладываетъ ему:

— Лакей графини такой-то.

— Дворецкій герцогини такой-то.

— Чортъ съ нимъ! Пусть войдетъ! — разрѣшаетъ Пишонъ и короткими, грязными пальцами разрываетъ длинненькій надушенный конвертъ съ гербомъ.

— ! Тогда-то у меня обѣдъ. Не будете ли добры украсить его вашимъ присутствіемъ, чѣмъ очень обяжете поклонницу вашего таланта и т. д.

— Хорошо. Кланяйтесь! — говоритъ Пишонъ и заноситъ день на бумажку, которая пришпилена у него надъ кроватью.

Пишонъ является, холодно выслушиваетъ комплименты хозяйки и нетерпѣливо поглядываетъ на дверь, въ которой долженъ появиться дворецкій и объявить, что обѣдъ готовъ.

— Когда же, чортъ ихъ возьми, дадутъ жрать? Пишонъ ѣстъ за двоихъ, съ жадностью и чрезвычайно неаппетитно. Онъ уничтожаетъ невѣроятное количество хлѣба, кладетъ всего по два куска, и когда подходящій лакей докладываетъ:

— , такого-то года, — Пишонъ ворчитъ, прожевывая:

— Хорошо. Лейте.

Пьетъ онъ все. И все съ жадностью, какъ человѣкъ, палимый неугасимой жаждой. Къ концу обѣда онъ красенъ, глаза слегка мутнѣютъ.

Когда всѣ переходятъ въ столовую, хозяйка дома съ льстивой улыбкой обращается къ поэту:

— Не будетъ ли добръ 

Распечатываетъ пакетъ и разражается ругательствами:

— Скоты! Хамы! Свиньи! Подлецы! Поэтъ, настоящій поэтъ, декламируетъ имъ свои стихи! Плоды своего вдохновенія! А они платятъ за это! Негодяи! Твари! Платятъ какъ извозчику!

Онъ съ осторожностью складываетъ сто или двѣсти франковъ. которые имѣются въ пакетѣ, «глядя по дому», и прячетъ ихъ въ жилетный карманъ.

— Негодяи! Буржуа! Аристократишки! Зазвать къ себѣ человѣка въ гости и потомъ заплатить ему! Какъ поденщику! Просятъ, клянчатъ, умоляютъ прійти къ нимъ пообѣдать, — и потомъ! Платятъ! Скоты! Мерзавцы! Твари! 

Выпивъ пять-шесть «боковъ», онъ отправляется домой спать.

А на завтра снова обѣдъ въ аристократическомъ или просто богатомъ, — теперь это одно и то же, — домѣ. Пишонъ опять читаетъ стихи и потомъ опять ругательски ругается за то, что его оскорбили, заплативши.

Такъ оскорбляютъ Пишона каждый день. Впрочемъ, что жъ это я разсказываю все въ настоящемъ времени? Это было. Этого больше нѣтъ.

Въ прошломъ году я встрѣтилъ Пишона въ одномъ аристократическомъ кабачкѣ на Монмартрѣ.

Онъ былъ, какъ всегда, красный, потный, полупьяный, въ лоснящемся фракѣ и взъерошенномъ цилиндрѣ.

— Вы не на вечерѣ, ? Вы больше не ведете свѣтской жизни?

— Иногда… бываю… въ избранныхъ домахъ…

«Избранными домами» Пишонъ называетъ тѣ, гдѣ платятъ не менѣе трехсотъ франковъ.

— Тоже скоты… Но сноснѣе!

— Чѣмъ же вы теперь занимаетесь,  — дрянь. Бульварные вздоръ, плоскость, мѣщанство. Выставка кокотокъ. Тряпки. Ерунда. Я работаю для . На Монмартрѣ. Вотъ театръ. Работалъ еще для реальнаго театра. Вы знаете директора? . Но вы понимаете: настоящій! Со всѣмъ реализмомъ! Ново! Смѣло! Великолѣпно! Въ тюрьму. Его въ тюрьму. Я выскочилъ. Рутинеры, скоты, низменная тварь, — имъ бы все на сахарной водичкѣ. Не понимаютъ. Ширака въ тюрьму, театръ закрыли. Работаю теперь для 

И, предоставивъ мнѣ платить за оба «бока», онъ подлетѣлъ къ какому-то скромному юношѣ, повидимому, иностранцу, который зашелъ, скромненько сѣвъ недалеко отъ входа, и спросилъ:

— 

Пишонъ подскочилъ къ нему и треснулъ своимъ мясистымъ кулакомъ по столу.

— Что? Тебѣ «бокъ»? Тварь! Тебя повѣсить надо! Колесовать! Четвертовать!

Молодой человѣкъ вскочилъ, глядѣлъ съ изумленіемъ, съ испугомъ.

— «Бокъ» ему! — ревѣлъ Пишонъ. — Грязный буржуа! Негодяй! Тварь! Съ какой висѣлицы ты сорвался?

Посѣтители умирали отъ хохота. Монмартрскія дѣвицы визжали, стонали.

— Вотъ я покажу тебѣ «бокъ»!

Юноша бросился къ двери.

— Держите его! Вѣшать его! — завопилъ Пишонъ.

Все заулюлюкало.

Юноша какъ бомба вылетѣлъ за дверь.

—  — закричали дѣвицы.

«Залъ» разразился рукоплесканіями.

Пишонъ подскочилъ къ одному изъ столовъ:

— Сколько васъ? Восемь? Шестнадцать «боковъ»!

Подскочилъ къ другому:

— Васъ сколько? Четверо! Двѣнадцать боковъ имъ!

Подскочилъ ко мнѣ:

— Дать ему три бока! Ловко я его?

— Да за что? За что? Кто это такой?

— Чортъ его знаетъ. Не знаю. Такъ. Человѣкъ. Посѣтитель.

— Да за что же?

— Трюкъ. Публикѣ нравится. Подлецы. Скоты. Свиньи.

И онъ завопилъ:

— Начинать! Вниманье! Тишина, чортъ возьми! Настоящая поэзія! Не академическія твари! Безъ сиропа! Сама жизнь!

Около піанино появилась артистка съ выкрашенными въ огненный цвѣтъ волосами и запѣла о томъ, какъ уличная женщина въ больницѣ, придя въ сентиментальное настроеніе, съ любовью вспоминаетъ всѣ ругательства, которыми награждалъ ее сутенеръ.

На-дняхъ утромъ я гулялъ въ Булонскомъ лѣсу.

У дорожки остановился великолѣпный англійскій фаэтонъ, запряженный парой кровныхъ сѣрыхъ; господинъ, правившій самъ, бросилъ вожжи груму, сошелъ съ фаэтона и пошелъ по дорожкѣ навстрѣчу мнѣ.

Это былъ невысокій, очень полный господинъ, щегольски одѣтый.

Только встрѣтившись носъ съ носомъ, я невольно вскрикнулъ:

— Пишонъ?! ! Васъ ли я вижу? Каждый день. По утрамъ. Въ лѣсу. Правлю. Замѣняетъ гимнастику.

— , ради Бога! Собственныя лошади?

— Мои. Недурны? 20 тысячъ пара.

— Ого-го-го! Позвольте, впрочемъ, я что-то слышалъ. Но не обратилъ вниманія, — думалъ, что клевета… Что-то про отель.

Пишонъ самодовольно улыбнулся.

— И отель. И лошади. Все. Что жъ? Однимъ буржуа? Скотамъ? Свиньямъ? А честному труженику? Артисту? Пѣшкомъ? Къ чорту!

— Какъ же такъ? Утромъ лѣсъ, пара — вечеромъ кабачокъ?

Пишонъ пожалъ плечами, насколько позволяла его толщина.

— Ремесло. Какъ и другія!

— Но все-таки, … Простите мое непониманіе. Вы всегда такъ были противъ буржуа, аристократіи, — и вдругъ…

Пишонъ посмотрѣлъ на меня величественно.

— Что жъ? Могу сказать? Жизнь прожилъ! Артистомъ. Всѣхъ ругалъ. Скоты. Подлецы. Гордымъ артистомъ.

Въ это время мимо насъ проходилъ какой-то господинъ. Пишонъ съ пріятнѣйшей улыбкой поднялъ шляпу и раскланялся.

Господинъ съ величайшей привѣтливостью отвѣтилъ на поклонъ.

Пишонъ почтительно сказалъ, указывая мнѣ глазами:

— Министръ.

Неужели онъ мѣтитъ въ депутаты?

Примѣчанія