Однажды Аллаху надоѣло быть Аллахомъ.

Онъ покинулъ свой тронъ и чертоги, спустился на землю и сдѣлался самымъ обыкновеннымъ человѣкомъ. Купался въ рѣкѣ, спалъ на травѣ, собиралъ ягоды и питался ими.

Засыпалъ вмѣстѣ съ жаворонками и просыпался, когда солнце щекотало ему рѣсницы.

Каждый день солнце всходило и заходило. Въ ненастные дни шелъ дождикъ. Птицы пѣли, рыба плескалась въ водѣ.

Какъ будто ничего и не случилось!

Аллахъ съ улыбкой глядѣлъ кругомъ и думалъ:

— Міръ, какъ камушекъ съ горы. Толкнулъ его, онъ самъ собой и катится.

И захотѣлось Аллаху посмотрѣть:

— Какъ-то живутъ безъ меня люди? Птицы, — тѣ глупы. И рыбы тоже глупы. А вотъ, какъ-то безъ Аллаха живутъ умные люди? Лучше или хуже?

Подумалъ, оставилъ поля, луга и рощи и отправился въ Багдадъ.

— Стоитъ ли ужъ и городъ-то на мѣстѣ? — думалъ Аллахъ.

А городъ стоялъ на своемъ мѣстѣ. Ослы кричатъ, верблюды кричатъ, и люди кричатъ. Ослы работаютъ, верблюды работаютъ, и люди работаютъ.

Все, какъ было и раньше!

— Только моего имени ужъ никто не поминаетъ! — подумалъ Аллахъ.

Захотѣлось ему узнать, о чемъ люди разговариваютъ. Пошелъ Аллахъ на базаръ.

Входитъ на базаръ и видитъ: торговецъ продаетъ лошадь молодому парню.

— Клянусь Аллахомъ, — кричитъ торговецъ, — конь совсѣмъ молодой! Три года всего, какъ отъ матери отняли. Ахъ, какой конь! Сядешь на него, витяземъ будешь. Клянусь Аллахомъ, что витяземъ! И безъ пороковъ конь! Вотъ тебѣ Аллахъ, ни одного порока! Ни самаго маленькаго!

А парень смотритъ на коня:

— Ой, такъ ли?

Торговецъ даже руками всплеснулъ и за чалму схватился:

— Ой, какой глупый! Ой, какой глупый человѣкъ! Такихъ глупыхъ я еще и не видывалъ! Какъ же не такъ, если я тебѣ Аллахомъ клянусь? Что же мнѣ, по-твоему, своей души не жалко!

Парень взялъ коня и заплатилъ чистымъ золотомъ.

Аллахъ далъ имъ кончить дѣло и подошелъ къ торговцу.

— Какъ же такъ, добрый человѣкъ? Ты Аллахомъ клянешься, а вѣдь Аллаха-то и нѣтъ больше!

Торговецъ въ это время пряталъ золото въ кошель. Тряхнулъ кошелемъ, послушалъ звонъ и усмѣхнулся.

— А хоть бы и такъ? Да развѣ, спрашивается, иначе-то онъ купилъ бы у меня коня? Вѣдь конь-то старый, да и копыто у него треснувшее!

Улыбнулся Аллахъ и пошелъ дальше.

А навстрѣчу ему носильщикъ Гуссейнъ. Куль такой несетъ, — вдвое больше, чѣмъ онъ самъ. А за носильщикомъ Гуссейномъ — купецъ Ибрагимъ.

У Гуссейна подъ кулемъ ноги подкашиваются. Потъ градомъ льетъ. Глаза на лобъ вылѣзли.

А Ибрагимъ идетъ слѣдомъ и приговариваетъ:

— Аллаха ты не боишься, Гуссейнъ! Взялся куль нести, а несешь тихо! Этакъ мы въ день и трехъ кулей не перенесемъ. Нехорошо, Гуссейнъ! Нехорошо! Ты бы хоть о душѣ подумалъ! Вѣдь Аллахъ-то все видитъ, какъ ты лѣниво работаешь! Аллахъ тебя накажетъ, Гуссейнъ.

Аллахъ взялъ Ибрагима за руку и отвелъ его въ сторону.

— Чего ты все Аллаха на каждомъ шагу поминаешь? Вѣдь, Аллаха-то нѣту!

Ибрагимъ почесалъ шею.

— Слышалъ я объ этомъ! Да вѣдь что-жъ ты подѣлаешь? Какъ иначе Гуссейна заставить кули поскорѣе таскать? Кули-то тяжелы. Денегъ ему за это прибавить, — убытокъ. Отколотить, — такъ Гуссейнъ поздоровѣе меня, самого еще отколотитъ. Къ вали его отвести, — такъ Гуссейнъ по дорогѣ сбѣжитъ. А Аллахъ-то и всѣхъ сильнѣе, и отъ Аллаха никуда не сбѣжишь, — вотъ я его Аллахомъ и пугаю!

Покачалъ головою Аллахъ и пошелъ дальше.

И вездѣ, куда только Аллахъ ни заглядывалъ, только и слышалось, что:

— Аллахъ! Аллахъ! да Аллахъ!

А день ужъ склонился къ вечеру.

Побѣжали отъ домовъ длинныя тѣни, пожаромъ запылали небеса, — и съ минарета понеслась протяжная, протяжная пѣснь муэдзина:

— Ля илль аго илль Алла…

Остановился Аллахъ около мечети, поклонился муллѣ и сказалъ:

— Чего же ты народъ въ мечеть собираешь? Вѣдь Аллаха больше нѣтъ!

Мулла даже вскочилъ въ испугѣ.

— Тише ты! Помалкивай! Накричишь, услышатъ. Нечего сказать, хорошъ мнѣ тогда почетъ будетъ! Ктожъ ко мнѣ и пойдетъ, коли узнаютъ, что Аллаха нѣтъ!

Аллахъ нахмурилъ брови и огненнымъ столбомъ взвился къ небесамъ на глазахъ онѣмѣвшаго и грохнувшагося на землю муллы.

Аллахъ вернулся въ свои чертоги и сѣлъ на свой тронъ. И не съ улыбкой ужъ, какъ прежде, глядѣлъ на землю, которая была у его ногъ.

Когда первая же душа правовѣрнаго предстала предъ Аллахомъ, робкая и трепещущая, Аллахъ посмотрѣлъ на нее испытующимъ окомъ и спросилъ:

— Ну, а что хорошаго сдѣлалъ ты, человѣкъ, въ жизни!

— Имя твое не сходило у меня съ устъ! — отвѣчала душа.

Аллахъ покачалъ головой:

— Ну, дальше?

— Чтобъ я ни предпринималъ, чтобы ни дѣлалъ, — все съ именемъ Аллаха.

— Хорошо! Хорошо! — перебилъ Аллахъ, — дальше-то, что ты дѣлалъ хорошаго въ жизни?

— А я и другимъ внушалъ, чтобъ помнили Аллаха! — отвѣчала душа, — не только самъ помнилъ! Другимъ, на каждомъ шагу, съ кѣмъ только имѣлъ дѣло, — всѣмъ напоминалъ про Аллаха.

— Экій усердный какой! — усмѣхнулся Аллахъ, — ну, а нажилъ при этомъ ты много?

Душа задрожала.

— То-то! — сказалъ Аллахъ и отвернулся.

А къ душѣ ползкомъ, ползкомъ подобрался Шайтанъ, схватилъ ее за ноги и поволокъ.

Такъ прогнѣвался на землю Аллахъ.