'смеюсь’; mi-trid || mi-drid 'хочешь’, 'хочет’ (3-е л. жен. р.); raitridin || mi- dridin 'хочешь’ (2-е л. жен. р.) и т. д. Вопрос о том, является ли эта частица заимствованием из иран. ^ , придающего глаголу значение длительности действия, или это обычный префикс несовершенного вида сирийского и египетского, — пока остается открытым. Н е исключена возможность, что она образована по аналогии с причастием. Во всяком случае, эта частица не является средством противозияния в форме „я “ несовершенного вида, так как она появляется не только в 1-м лице, местоимение которого звучит ana, но и в 3-м лице, где местоимением служит diik и где, следовательно, надобности в antihiatus’e нет. В кашкадарьинском указанная частица совершенно отсутствует, что также является одной из характерных отличительных черт для этого наречия, сравнительно с бухарским. В связи с этим следует указать на один любопытный случай. Мы уже отметили, что в кашкадарьинском гласный элемент отрицательной частицы т а при его употреблении с 1-м лицом несовершенного вида глагола сливается с глагольным преформативом, в результате чего, вместо формы т а ash ak 'не смеюсь’, появляется форма mashak (с кратким ,,а“), которая внешне идентична с положительной формой бухарского глагола. Таким образом, по слу­ чайному совпадению, внешне одна и та же самая форма mashak в бухар­ ском означает 'я смеюсь’, а в кашкадарьинском — 'я не смеюсь’, makdir 'я могу’ (бух.) и 'я не могу’ (к.-дар.), marid 'я хочу’ (бух.) и 'я не хочу* (к.-дар.) и т. д. Неудивительно поэтому, что бухарские и кашкадарьин- ские арабы друг друга понимают с большим трудом или вовсе не по­ нимают и предпочитают говорить между собой по-узбекски. В глаголе необходимо также отметить образование, с помощью при­ частия действительного залога и мэстоименных суффиксов, форм со зна­ чением прошедшего неопределенного турецкого или turmeobiti («-дбЭдга- ^оаю) картвельских языков: saiifinni 'я видел’; т а sam'inni 'я не слышал’, и т. д. З д есь причастие действительного залога с утратой у трехбуквен­ ных глаголов гласного второй коренной, с прибавлением неопределен­ ной частицы in и притяжательных местоименных суффиксов, образует формы, аналогичные с прошедшим неопределенным тюркских языков, под влиянием которых возможно они и возникли.1 Благодаря влиянию тюркских языков в среднеазиатском арабском глаголе возникли формы настоящего определенного (настоящее данного момента), неизвестного в семитических языках. Д ля этого к глагольной форме прибавляется причастие от вспомогательного глагола п ат 'спать, лежать’ (соответствует узб. jatmaq): naiim; iegi naiim 'он идет’; tigi naiim ты идешь’ и т. д. При переходных глаголах, в зависимости от изменения лиц основного глагола, меняются и лица причастной формы вспомога­ тельного глагола с помощью местоименных суффиксов: taktulu naiiminnak 'ты убиваешь’, iktibu naiiminnu 'он пишет’, напр., il min tiktibu naiimin­ nak 'кому пишешь’?; il fad adami aktibu naiimanni1 2 (sic!) 'одному человеку пишу’ и т. д. 1 Глагольные формы, образованные с помощью причастия и притяжательных место­ имений, как известно, характерны также для арамейского языка (где, между прочим, это явление рассматривается крупнейшими современными исследователями как результат влияния переднеазиатского субстрата), и не исключена возможность, что указанное явление среднеазиатского арабского глагола находится в какой-либо связи с этими ара­ мейскими формами. Но идентичность этих форм, по содержанию, с турецким неопреде- , ленным и наличие в обследованном диалекте, наряду с этим, форм настоящего опре­ деленного (ср. ниже), образованных под несомненным влиянием тюркских языков, дает нам основание предполагать, что и указанные формы возникли в результате турецкого- влияния. 2 Следовало бы ожидать najiminni.