Затем возьмет он большой кубок вина, 
Некоторое время подержит его на руке, 
(Цвет его сияние луны начертал на его лице), 
Алоэ и бальзам аромат его ему напомнит, 
Скажет он: «Не придется мне это мускусное вино по вкусу, 
Если я не выпью его за здоровье шаха справедливого, могучего...» 
Далее 
идет традиционное 
славословие. Этот образ, видимо, 
пленил 
поэта, ибо он неоднократно развивает его, слегка варьируя детали, и в 
мусамматах и в касыдах. 
Очень своеобразный характер имеет такой насиб касыды, не случайно, 
вероятно, написанный героическим метром мутакариб: 
Так читал я сегодня в одном свитке. 
Что жива дочь Джамшида. 
Вот уже семьеот-восемьсот лет, 
К г к она заключена в башню. 
И все время в этом доме гебров 
Остается она на месте, как сосна. 
Не садится она и ни на миг 
Не ложится на бок, на постель, 
Не принимает пищи, не пьет, 
Не разговаривает с собеседником. 
Мне невероятными показались эти слова, 
Когда я их хорошенько обдумал. 
И пошел я в тот древний дом 
С намерением испытать это. 
Увидел я дом из черного камня, 
Вход в него — узкий, как петля. 
Открыл я его дверь при помощи заклинаний, 
Зажег желтый светильник. 
Взял я светильник такого цвета, какого 
Бывают ножны кинжала из нечистого золота. 
Увидел я в том доме на одной ноге 
Деву, большую, как верблюд, 
Глиняную деву, клянусь богом, 
На ней ни золота, ни украшений. 
Опоясана она семью-восемью глиняными поясами, 
Наброшен на голову тонкий платок. 
Как беременная, выставила она живот, 
Как крона пальмы, широко ее темя. 
Много пыли насело ей на темя, 
Возложила она на голову глиняный венец. 
Грудь и шея — толстые, как ляжки слона, 
Пятка — круглая, словно щит. 
Я с любовью подбежал к ней, 
Как сестра бежит к сестре. 
Быстро снял я с ее головы 
Чадру, более тонкую, чем крыло комара, 
Отер я ей щеки рукавом 
От всякой пыли, грязи и праха. 
Скинул я глиняный кулах с ее головы, 
Как шлем с головы газия, 
Увидел я под кулахом ее широкий 
Рот, а подо ртом горло, 
362