J A jl Ij jl j—««—J jl *д—l A—iT j^L-^ I Поутру, ко времени утреннего намаза, Доехал он до могилы матери. Когда взглянул Йусуф и увидел ту могилу, Горестное сердце его бежало из его тела. Быстро спрыгнул он с верблюда, Припал к материнской могиле. Так обнимал могилу матери, Что разум человеческий ему дивился. Припал он лицом к ней, громогласно Возопил и горестно рыдал... Кровавый поток устремил он из очей, Который потек в сторону моря. Рыдая, говорил он: «О (мама, От горя разлуки с тобой я пылаю... Подними голову из праха и взгляни на меня, Посмотри: этот любимый и счастливый сын твой Как жалок и унижен, как несчастен, Словно бесноватый или вор, в оковах он. О мама, не знаешь ты о сыне, Что постигло его после тебя». Если в предшествующих сценах безмолвное терпение Йусуфа, его по­ корность судьбе и подобающая святому мягкость по отношению к предав­ шим его братьям ставили его выше сочувствия, то тут прорвавшийся по­ ток исступленных жалоб вызывает у читателя острую жалость и глубокое сочувствие к страдальцу. Перед нами уже не пророк, а бедный беспомощ­ ный мальчуган, над которым жестоко надругались, отняв у него все чело­ веческие права. У него нет в мире защитника, и негде ему искать ласки, кроме могильного холма. Надо помнить, что эти строки написаны тогда, когда рабство было обычным явлением, когда такое заступничество за раба должно было звучать крайне непривычно. С этого момента поэт приковывает внимание читателя к своему герою и заставляет его с напря­ женным вниманием следить за судьбой ребенка, горячо сочувствовать ему, когда по ночам, украдкой, припав к своему жесткому ложу, тот за­ дыхается от подавляемых рыданий и шепчет имя нежно любимого отца, от которого его отделяют тысячи милей. Эти-то черты поэмы и заставляют думать, что при всех ее недостатках она все-таки должна быть творением большого мастера. Сила ее — не в грандиозных панорамах, не в величественных картинах титанических столк­ новений, а в необычайном для поэзии того времени теплом чувстве, кото­ рым проникнута поэма, в подлинной человечности и поразительно тонких деталях, напоминающих живопись старых голландских мастеров. Уже в самом начале поэмы, излагая историю сватовства Йа куба, поэт рисует превосходный портрет старого Лавана — хитрого и прижимистого скотовода, желающего сбыть свой товар возможно дороже. Йа куб в этом эпизоде — не библейский пророк, а энергичный и заботливый сельский хозяин, дрожащий над каждой овечкой и умеющий в самых трудных усло­ виях добиться увеличения стада. Можно с уверенностью сказать, что эти строки писал человек, хорошо знакомый с сельским хозяйством и имевший в нем достаточный опыт, и это опять-таки как будто под­ крепляет авторство Фирдоуси, жившего, насколько мы знаем, в своем по­ местье почти всю жизнь. 235