какой-то компромисс между своей и арабской метрикой и, убедившись, что малопопулярный у арабов метр мутакариб ближе всего подходит к их тра­ диционному эпическому размеру, приспособили этот метр к свой поэзии. Н е нужно забывать, что метр мутакариб для языка дари представлял ряд неудобств. Это уже само по себе говорит за то, что он сложился на каком-то другом языковом материале. Все читавшие «Шах-нама» на языке оригинала .·.знают * как часто Фирдоуси приходилось прибегать то к сокра­ щению природно долгих гласных, то, напротив, к растягиванию гласных, от природы кратких. Известно также, что числительное «двенадцать» Фирдоуси всегда дает в совершенно необычной форме дах у ду только по­ тому, что применявшаяся в то время форма дуваздах не могла быть втис­ нута в схему мутакариба. Все это вызывает вопрос: возможно ли, чтобы в поэзии на каком-либо языке создавались метрические схемы, для данного языка не подходящие? Изучение генезиса метрики стиха у иранских народов можно постро­ ить только на большом материале тщательных наблюдений над деклама­ цией, и особенно пением, стихов в разных иранских языках. Лишь исто­ рический анализ даст возможность получить положительные результаты. Обратимся теперь к языку «Шах-нама». Прежде всего нужно, конеч­ но, помнить, что всякое суждение о языке поэмы Фирдоуси пока может быть только условным, так как мы еще очень далеки от возможности восстановления подлинного текста поэмы. Язык «Шах-нама», каким мы его видим сейчас, — прекрасный образец чистейшего дари. Именно это и делает его в одинаковой мере понятным (а в известной степени и непо­ нятным) как для таджикского, так и для иранского читателя. Когда из­ вестный венгерский востоковед А . Вамбери писал, что речь среднеазиат­ ских таджиков напоминает стиль Фирдоуси, то это, конечно, было значи­ тельным преувеличением. Однако вместе с тем в подобном утверждении есть и большая доля истины. Персидский язык X I X в. был до такой сте­ пени насыщен арабизмами, что для целого ряда понятий арабское слово широким массам стало гораздо привычнее, чем уже вышедшее из употреб­ ления слово родного языка. Таджикский же язык никогда такого обилия арабизмов не знал; сохранил он и многие архаичные морфологические яв­ ления, из персидского языка уже исчезнувшие. Понятно поэтому, что для восприятия иранца таджикский язык более архаичен, а следовательно, и более близок к дари. Конечно, вековые теснейшие связи таджикского наро­ да с узбекским обусловили появление в современном таджикском языке значительного числа узбекских слов, которые, однако, теперь настолько в нем укоренились, что рассматривать их как «иностранные слова» уже не­ возможно. Словарный состав поэмы Фирдоуси и словарный состав совре­ менного таджикского языка, конечно, значительно отличаются один от другого. Но основной словарный фонд и там, и тут почти одинаков. При этом необходимо отметить, что таджикский язык сохранил элементов старой лексики больше, чем персидский; больше сохранил он и элементов старого грамматического строя. Так, когда житель Канибадама говорит китобанда, шаҲранда, то это в точности соответствует обычному у Фирдоуси помеще­ нию предлога аыдар («в», «внутри») не перед управляемым словом, а после него. Язык Фирдоуси крайне прост и лексически, и синтаксически, но имен­ но эта простота и приводит к лаконизму, нередко затрудняющему пони­ мание текста. Такая строка, как y—>j~-* Oj—^ ^ J L J L$JL^>\JJ^ О Ц — О ^ будучи напечатана арабским шрифтом без знаков препинания, далеко не сразу понятна читателю и требует известного напряжения, чтобы стало ясно, что это значит: «ты хотел [покорить] мир, ты получил [это] (т. е. до­ бился своей цели. — Е. £ . ) , не проливай же [более] крови...» Но нельзя 230