Перешли годы мои за шестьдесят пять, 
И нехорошо было бы тянуться к богатству. 
Не лучше ли мне воспользоваться собственными увещаниями, 
Пораздумать о смерти 
моего 
сына? 
Черед был мой, а ушел-то тот юноша, 
От тоски по нем я — словно тело без жизни. 
Может быть, поторопиться мне и нагнать его, 
А 
когда нагоню, поупрекать его: 
«Ведь черед-то мой был, а ты, бедняга мой, 
Почему ушел и унес покой мой? 
Ведь ты же помогал мне в бедах. 
Почему же ты ушел от старого спутника? 
Может быть, ^ты нашел молодых спутников, 
Что ты так заторопился от меня?» 
Когда ему, молодому, исполнилось тридцать семь, 
4 
Не по вкусу пришелся ему мир, и ушел он. 
Был он всегда со мной резок, 
Вдруг рассердился и повернулся спиной. 
Ушел он, а скорбь по нем осталась здесь, 
Сердце и глаза мои потопил он в крови. 
Теперь достиг он [вечного] света, 
Подберет местечко [там] и для отца. 
Так много времени прошло, 
Что из тех спутников никто не вернулся. 
Наверно, ожидает он меня, 
Сердится, что я запаздываю. 
Мне шестьдесят пять, а ему тридцать семь, 
Не спросился он у этого старика и один ушел. 
Он спешит, а я медлю: 
Что-то еще случится? 
Да озарит душу твою тот, кто хранит ее! 
Разум да сделает [он] кольчугой души твоей! 
Эта утрата ставила старика-поэта в безвыходное положение, так как 
годы давали себя знать и работать становилось все трудней и трудней. 
Еще 
задолго до смерти сына, заканчивая эпизод «Исфандйар», Фирдоуси 
писал: 
*"^"—^ 
"'" 1 1 *** * 
Уши мои и ноги мои утратили силу, 
А нищета и старость усилились. 
Так связала меня злокозненная судьба, 
Что стенаю я от злой судьбины и старости горько! 
Правда, в конце поэмы поэт говорит, что еще были люди, 
готовые 
оказать ему поддержку: 
186