большим мастером анакреонтической лирики. Вот отрывок из его любов­
ного насиба: 
От слез не могу взглянуть тебе в лицо, 
Не могу выговорить ни слова от растерянности. 
Лицо твое — солнце, а солнце — прах, 
Губы твои — яхонт, а яхонт — простой камень. 
Ни такого, как Хусравани, ни такого, как ты, о кумир, 
Не видал ни один храм кумира и брахмана. 
Цитату из следующего 
насиба Хусравани 
великий 
Фирдоуси 
счел 
возможным включить в «Шах-нама»: 
u5sjbw 
ίΖ*ΐ Lx_.*£ 
(jbLi 
'ζ^~*ρ 
I»I$S-'^-J c&Sjb <jlj 
d&jà olj ^jb o^^r-*—ί 
^.-iLx~ii 
o l j 
c^lj 
p ^ j ^ 
Горе от медлительности твоей во время примирения! 
Горе от поспешности твоей во время раздора! 
Замедляю я движение к покою от этой поспешности, 
Устремляюсь я к умиранию от этой медлительности. 
Любовь к тебе никогда не бывает без разлуки, 
Крепко взялись они [обе] за руки. 
Акула — разлука, и море — любовь. 
А ведь в море всегда живет акула. 
Хусравани, так же как и Рудаки, видимо, создал в своем диване образ 
поэта — беспечного 
веселого 
гуляки, 
ищущего 
галантных 
похождений и 
обольщающего 
красавиц 
притворными 
жалобами. 
Таким 
рисуется 
этот 
образ в следующих широко известных строках, якобы сложенных поэтом 
в последние минуты жизни: 
LJLJb (^lûjb fj-** j l - , ^ , ^ . 
j5^Sj-*^s ! _9 {j^l—i—^i_5 Л-АIj 
^A-jj^-l? 
Отчаялись во мне четыре рода людей, 
От всех четырех не было мне ни малейшей пользы: 
Табиб, захид, звездочет и заклинатель 
С лекарствами, молитвами, гороскопом и амулетом. 
Однако «вольномыслие» Хусравани направлено скорее против ходя­
чих суеверий того времени, чем против традиционного правоверия. Е г о 
взгляды совпадают с принятыми тогда представлениями о добродетели: 
£ * J * j 
Q«JL 
j f ô j J a j l 
fbjT 
iJb U 
; j\j 
tsj* 
\sj 
153