учениями; один из сохранившихся отрывков ее даже вызвал «ответ» вели­
кого Фирдоуси. Вот эти строки из «Афарин-нама»: 
Ко врагу да не будет у тебя снисхождения, 
Ибо враг — дерево, горькое по природе. 
Когда у дерева горькая сущность, 
То даже, если ты будешь поливать его жирным и сладким, 
Оно тот же горький плод тебе и принесет, 
Ни жирного, ни сладкого от него не попробуешь. 
По-видимому, следующие строки, дающие высокую оценку знанию, — 
из той же поэмы: 
Учись, дабы не обернулась несчастливо судьба твоя, 
Наподобие мотылька [на огне] себя не сжигай. 
Абу Шукур не жалуется на судьбу. Он гордо заявляет, что может 
прокормиться своим каламом: 
pli 
iiji j 
£r* l»jjl j\j~s 
à L 
JJ L jU-j^ 
j> 
Когда мне нужны динары или дирхемы, 
Добываю я их кончиком калама. 
Однако он все же признает, что знание не может дать ответа на все 
вопросы: 
Знание мое достигло того [предела], 
Что знаю я то, что я — 
невежда. 
Большой успех имели такие строки одного из его любовных насибов: 
Издали взглянул я на лицо твое, 
— 
было ранено [моим взглядом] то личико, полное красоты и изящества. 
Но твоим взором было ранено мое истерзанное сердце, 
Ведь таков приговор судьбы: рана за рану. 
Нельзя не признать, что эти строки невыгодно 
отличаются 
своей 
надуманностью от классической простоты стихов Рудаки. Н о именно эта-
то изысканность, которая в дальнейшем и погубила классическую персид­
ско-таджикскую поэзию, видимо, уже тогда начала нравиться. Для 
того 
времени характерно, что всякую пришедшуюся по вкусу строку сейчас же 
пытались перевести на арабский язык, тем самым как бы 
предоставляя 
ей доступ в высшие сферы. Известный арабский поэт иранского происхож­
дения Абу-л-Фатх Бусти так решил трудную задачу перевода цитирован-* 
ных выше стихов А б у Шукура: 
151