Надо все же думать, что старые авторитеты упоминают о руба'и Рудаки не случайно, и это чрезвычайно интересно. Вспомним, что руба'и в то вре­ мя (да и значительно позднее тоже) было преимущественно жанром уст­ ного народного творчества, своего рода частушкой. Очевидно, поэт хотя и был вынужден обслуживать феодальную знать, но порвать ей в угоду с народными традициями не хотел и не боялся «мужицкой» песни. И если на фоне вычурных образов придворной арабской поэзии того времени голос Рудаки звучит прежде всего как голос живого человека, то причину этого следует искать в том, что он черпал свое вдохновение из вечно живой стихии народного творчества. Поражает метрическое многообразие сохранившихся отрывков. С. Н а ­ фиси отмечает, что у Рудаки встречаются весьма редкие, в дальнейшем почти никем из поэтов не употреблявшиеся размеры, как, например, му- ι акарид схемы w — w I w — ^ Т ы — весенний цветок, ты — татарский кумир, Есть у тебя вино, почему же не несешь ты его? Все позднейшие поэты любили говорить о сказочных богатствах, ко­ торыми якобы осыпали Рудаки его покровители. «Царь поэтов» султана Махмуда знаменитый 'Унсури говорит: ü l j j l çz^j-* *4 cu*v»xiLj сЛ^ jS* j àjjâ j χΔ iJiZj&Jb . . . j ^ l J^y** j*^ *4 j?* j l ^ t^jk JI3A lj j l À S C J I J J Рассказ об эмире Хорасана и сказку о щедрости Рассказал в стихах Рудаки, похваляясь. З а то, что дали ему тысячу динаров, Добрым словом помянул он сразу и малых и великих. По-видимому, и сам Рудаки считал себя избалованным человеком, имевшим возможность удовлетворять любые свои прихоти. Н а это ука­ зывают такие его слова: 4£JLJ U-^MJ j *jj~~* f-k^j c£b^l J Jr"^ j l От обилия шелков и обуви до того дошел я, Что теперь уже хочу китайские сапоги и арабского коня. Н о сохранилось немало и таких строк Рудаки, где поэт подчеркивает свое безразличие к мирским благам и поучает бесстрастному отношению к жизни. Вот некоторые из циҳ: 136