что он уже понимал необходимость вернуться к родному языку. Т а к , по­ пулярное изложение его большого свода, получившее название «Книга мудрости, [предназначенная для] ' А л а ' [ад-Даула]» («Даниш-нама-йи ' А л а й и » ) , написано им на языке дари. Книга эта для изучения истории персидско-таджикской литературы и языка дари имеет очень большое значение, так как она представляет собой одну из первых попыток создать научную терминологию на родном языке. Авиценна писал также и стихи. Сохранилось несколько поэтических произведений на арабском языке, принадлежность которых ученому едва ли может вызывать сомнения. Особенно широкую известность получила касыда «'Айнийа»; ее текст даже украшает стены внутри нового мавзо­ лея Авиценны в Хамадане 6 . Как известно, Авиценне приписываются также и четверостишия на языке дари. По мере привлечения новых и новых джунгов число этих приписываемых Авиценне четверостиший постепенно все увеличивается 7 . Текст одного из таких четверостиший высечен даже на постаменте памят­ ника, воздвигнутого великому ученому в Хамадане 8 . Необходимо отметить, что до сих пор не обнаружено ни одной старой рукописи, содержащей эти четверостишия. Как правило, они всегда на­ ходятся в рукописях не старше X V I — X V I I вв., что уже само по себе подозрительно. Далее, основной мотив всех этих четверостиший — призна­ ние бессилия человеческого разума перед тайнами природы. Такой мотив характерен для руба и Омара Хаййама, но диаметрально противоположен точке зрения, высказанной Авиценной в его научных трудах. Д л я Ави­ ценны разум человека не знает пределов, путем логического мышления может быть познано все, вплоть до сущности божества. Суфийские же воззрения обычно сводятся к тому, что высшая тайна (т. е. божество) человеческому разуму недоступна, что постигнуть эти тайны человек может лишь через «любовь» (понятие «любовь» в данном случае тождественно понятию «экстатическое состояние»). Таким обра­ зом, можно было бы заключить, что четверостишия эти были в X V I в. приписаны Авиценне из желания ослабить его рационализм и приблизить его к суфиям 9 . 6 Хорошее издание арабского текста этой касыды, подготовленное на базе двадца­ ти шести солидных источников и снабженное обширным комментарием, опубликовано X . А . Махфузом (Тегеран, 1954). 7 О них подробнее см.: Е. Э. Бертельс, Авиценна и персидская литература ( И А Н О О Н , 1938, № 1—2, стр. 75—94). 8 Изучая эти четверостишия в 1938 г., я пришел к выводу, что в них чувствуется знакомство их автора с наукой, более узко — с медициной, и заметен некоторый налет исмаилитских воззрений. Иначе говоря, приписать их Авиценне казалось вполне воз­ можным. Правда, может быть, именно поэтому-то старые восточные начетчики и ото­ брали эти стихи из всей необъятной массы четверостиший и связали их с Авиценной. Пересматривая в 1954 г. мою старую работу, я пришел к несколько иным выводам, которые здесь и излагаю. 9 Таково было в общих чертах содержание моего доклада, прочитанного 22 апреля 1954 г. на заседании конгресса, посвященного тысячелетию со дня рождения Авиценны, в Тегеране. Получив позднее возможность ознакомиться с материалами конгресса Ави­ ценны, состоявшегося в Багдаде в 1952 г., я нашел там доклад д-ра М. Шарифа «Ави­ ценна как поэт» («Златая книга», стр. 304 и сл.), в котором арабский ученый, осно­ вываясь совсем на иных материалах, приходит почти к тем же самым выводам. Говоря о работе Г. Эте «Авиценна как лирик» («Avicenna als Lyriker»), вышедшей еще в 1875 г., д-р Шариф замечает: «Очевидно, что исследование Эте оказалось неудачным. Он приписал ему (Авиценне. — Е. Б.) многие из известнейших четверостиший Хаййа­ ма, несмотря на всю их известность». Автор большой монографии об Авиценне С. Гоу- харин в своей книге «Худжжат ал-хакк Абу ' А л и Сина» (Тегеран, 1954) пишет об этих четверостишиях: «Многие из этих четверостиший, не говоря уже о том, что они во многих диванах и тезкире приписываются также и другим авторам, с точки зрения техники руба'и до такой степени слабы и лишены художественной ценности, что ника- 118