сте мы находим ряд слов тюркских, причем к тюркскому тангри присоеди­ нено иранское ?$а. Если Уга-Пероз действительно, как нам кажется, одно имя, то здесь мы уже видим ставшее потом столь обычным в таджикском языке срастание элементов родного языка с элементами одного из язы­ ков тюркских (в позднейшем оформлении — узбекского). Тесный контакт ираноязычных манихеев с манихеями тюркоязычны- ми показывает и уйгурская покаянная молитва «Хуастуанифт», переведен­ ная с какого-то из восточноиранских языков (скорее всего — с согдийско­ го), вероятно, еще в V в. 1 6 . Текст этой молитвы, хотя и написан «чрез­ вычайно хорошим, ясным и строгим языком», но в силу самого своего характера содержит ряд заимствований из иранской манихейской термино­ логии: тут и нигошак (слушатель), и Азруа ( З р в а н ) , и бришти (фариш- та — ангел), и диндар (священнослужитель). Каждая отдельная часть молитвы заканчивается всегда одной и той же формулой — мая астӣр Ҳир- за, приведенной в оригинальном виде, без перевода, очевидно, потому, что ей приписывалась магическая сила. Астар в манихейской терминологии означает «грех». Местоимение ман, поставленное как определение впереди и выполняющее здесь роль местоимения притяжательного, переводится «мой». Ҳ и р з а — повелительное наклонение 2-го лица единственного числа от глагола ^иштан ((позднее основой настоящего времени у этого глагола стало ^ и л ) , имеющего значение «оставлять», а в переносном значении, как и в русском языке, — «прощать». Таким образом, вся формула переводит­ ся «оставь [мне] грех мой». Изучение фрагментов манихейских текстов дает возможность сделать несколько весьма существенных выводов. 1. В эпоху, когда язык Авесты уже стал языком совершенно мертвым и мог применяться лишь при богослужениях, на территории расселения восточноиранских племен предпринимались попытки сделать литературным языком языки отдельных районов. У нас есть достаточно много образцов, чтобы иметь какое-то суждение о письменности согдийской, парфянской и восточнопехлевийской. Гораздо меньше мы имеем образцов письменности на языке сакском. Но так как случай сохранил нам согдийский фрагмент сакского сказания о Рустаме (Ротастахме), то возможно, что и на этом языке создавались художественные произведения. Можно думать, что рай­ оны распространения отдельных письменностей точно очерчены не были и что местами наблюдалось, вероятно, сосуществование разных видов письменности. Проследить борьбу этих литературных языков и письмен­ ностей между собой сейчас уже невозможно, но несомненно одно: она была оборвана арабским завоеванием, поставившим на место всех этих языков арабский, который стал на некоторое время основным литератур­ ным языком. 2. Литературные языки, распространенные на территории Средней Азии, достигли весьма значительного совершенства; они применялись для создания литературы художественной. Можно не сомневаться в том, что как на парфянском, так и на восточном пехлеви существовала поэзия (вероятно, она существовала и на согдийском языке). Если мы ее пока не знаем, то лишь потому, что еще не нашли ее образцов, или не сумели раз­ глядеть их среди имеющихся у нас согдийских текстов. Изучение сохранив­ шихся фрагментов поэтических произведений показывает, что по форме эпическая поэзия отличалась от лирической поэзии и что метрика всей поэзии была силлабической (в таком виде она и сохранилась в фольклоре многих иранских народов и почти всех народов тюркоязычных). Рифмы в 1 6 См.: С. Е. Малов, Памятники древнетюркской письменности, М.—Л., 1951, стр. 108 и сл. 87