фрестад ку эв заман пай, да аз хвад о ту айан; уд худаван 
авач δ эн кустаг эг 
вёнаг нишаст. да шщ даст шуст, чи хвадич о нахчёхр 
франафтан бӯд; уд ач худа­
ван уд ахест у-ш даст эн авар саган банбешн авганд. . . 
«...И шах уселся за стол, чтобы поесть. И руки он еще не вымыл. И пришли при­
ближенные, и они сказали: „Мани пришел и стоит у дверей". Шах послал господину 
(т. е. Мани. — Е. Б.) 
весть: „Подожди немного, и я сам к тебе приду". И господин 
опять сел в тот угол, где окно (?), [и ждал], пока шах вымыл руки, так как [шах] от­
правлялся на охоту. И он поднялся перед господином и положил руку на пса-вожака.. 
И з текста, сохранившегося на оборотной стороне этого листочка, вид­
но, что далее рассказывалось о беседе Мани с шахом: 
уд ша^ гуфт, к ӯ-м савганд хвард, кӯ-т пад эн замӣг не хдилан ρ ас ид; у-ш пал 
хёшм о худаван ох^ гуфт, кӯ: ай пад чи аваишн х5ёд? к а не он каречар шавёд уд не 
нахчёхр кунёд, б а" охой (?) эм бишӣкӣҳ-рай уд э дарман бурдан-рай 
аваишн ^ёд уд 
эн-ич нё кунёд. У-ш худаван пасахв оҳ дад, кӯ ман пад ашмаҳ 
тйсоч не вйнаст, 
чӣ-м мешаг кербагй 
кёрд пад ашмах. у-тан пад ту^маган 
уд вас уд прад 
бунаг 
э ашмгЦ, кӯ-м деван у друхш з^ачёш ба. . . . уд вас буд ҳенд, кя-ман ^ач вймарӣ^ 
ахезйнад ҳенд у тав у марг х.ачеш . . . хенд. . . 
«И шах сказал: „Я дал клятву не разрешать тебе приходить в эту страну". И он 
с гневом сказал господину: „На что вы годитесь, если на войну вы не ходите и не охо­
титесь, а годитесь только для того, чтобы лечить да приносить лекарства". А госпо­
дин ему ответил: „Я вам ничего не испортил, ведь я всегда творил добро и для вас, 
и для родни вашей, и много... 1 4 жилищ ваших, откуда я дэвов и друджей... и много 
было таких, которых я излечил от болезни, и лихорадка и смерть от них... были"». 
Едва ли можно сомневаться в том, что эти два отрывочка — остатки 
своего рода «жития» Мани. К сожалению, кроме них, от этой, может быть, 
значительной по объему книги ничего не сохранилось, и о дальнейшем ходе 
повествования 
ничего нельзя даже предположить. М ы привели текст и 
перевод этих отрывков только для того, чтобы, во-первых, показать стиль 
повествовательной прозы того времени и, во-вторых, дать 
представление 
о характере 
турфанского 
пехлеви. 
Необходимо 
отметить, что при всей 
архаичности этого текста и в отношении фонетики и в отношении лексики 
число встречающихся в нем лексических элементов, и поныне сохранив­
шихся в таджикском языке, т. е. представляющих собой часть основного 
словарного фонда этого языка, довольно значительно. 
Конечно, о фонетике турфанского пехлеви можно только догадываться, 
так как сирийский алфавит не мог отразить все фонемы этого языка. Но 
некоторые орфографические особенности манихейских текстов все же не­
вольно привлекают 
к 
себе внимание. 
Так, слова 
орзуг 
(современное 
«орзу») или оханг 
(теперь звучит так же) пишутся 
не с одним алифом 
вначале, как следовало бы ожидать, а с алифом и вавом. По-видимому, это 
вызвано стремлением подчеркнуть лабиализованность (Начального а, т. е. 
черту, которая и поныне характерна для таджикского языка. 
Интересна 
также отмеченная еще К. Г. Залемавом особенность, 
заключающаяся в 
том, что основа настоящего 
времени глагола додан («давать») наряду с 
обычной формой даз^- или дшс- встречается и в форме дн-, как диад («он 
дает»), пасахв 
диад 
(«чтобы он дал ему ответ»), дианд («чтобы они 
дали»). Известно, что в живом разговорном таджикском языке эти формы 
и сейчас звучат метиям. метияд и т, д. 
Но еще интереснее, конечно, то обстоятельство, что некоторые фраг­
менты 'Манихейских текстов сохранили обрывки стихов. Уже К. Г. Залеман 
обратил внимание на такой отрывок «песни о фрашемурве» 
(павлине): 
Хвархшёд е рошан 
уд пурма^ е бразаг 
Роченд уд бразенд 
ач танвар е ой драхт 
Слово «прад» (?) 
не поддается переводу. 
85