времени называлась «персидской» литературой. Однако это тоже едва ли можно считать правильньнм. Рудаки был таджик, или, что точнее, принадлежал к народу, который являлся предком теперешних таджиков. Но следует ли отсюда, что творения его остаются достоянием только одно­ го этого народа? В издаваемых ныне в Иране учебниках истории родной литературы Рудаки всегда именуют родоначальником персидской литера­ туры, «Адамом (персидских.—Е. Б . ) поэтов», как его называли средневе­ ковые авторитеты, и это в значительной степени верно. Действительно, можно ли изучать историю тех литературных произведений, которые воз­ никали на территории теперешнего Ирана, не зная всего того, что было создано поэтами Бухары, Самарканда, Балха, Чаганиана? Безусловно, нельзя! Ведь в результате исторического процесса литературный язык предков таджикского народа — дари или фарси, как его тогда называли, стал также и литературным языком народов, населявших Иран. Долгое время, примерно до середины X V I в., литературная жизнь предков этих двух народов была до известной степени общей; всякое сти­ хотворение, написанное в Бухаре, было понятно и в Исфахане, а все, напи­ санное в Ширазе, в скором времени становилось известным в Самарканде. Мы знаем также, какую огромную роль в средневековой поэзии играли так называемые назира — своеобразные поэтические произведения, в кото­ рых поэт отвечал на какое-нибудь стихотворение своего предшественника или современника, сохраняя метр и рифму его стихотворения, а иногда даже и отдельные обороты речи, но стараясь превзойти соперника или опровергнуть те или иные его высказывания. Поэтому изучать того или иного поэта, так сказать «имманентно», без учета его отношений к дру­ гим авторам — занятие бесплодное, не позволяющее прийти к каким-либо существенным выводам. Уроженец Средней Азии Камал Худжанди — прекрасный поэт, но, не выяснив отношения его творчества к творчеству ширазца Хафиза, судить о нем нельзя, и, главное, невозможно показать его оригинальность. Интересно, в каком положении оказался бы человек, изучающий «Хамсу» Навои, не зная о существовании поэм великого Низами ? Некоторые исследователи считают возможным называть Са'ди и Х а ­ физа, никогда не бывавших в Средней Азии, «таджиками» только пото­ му, что стихи их понятны таджикскому читателю. Но ведь в таком случае иранец может считать Рудаки и Фаррухи иранскими поэтами, так как каждая их строка понятна иранскому читателю. Оперировать такими до­ водами, понятно, нельзя. Дело в том, что один и тот же язык использо­ вался в качестве литературного многими народами на огромной террито­ рии (включая, в частности, северо-западную Индию и Азербайджан), и это создавало при всех местных различиях известную общность ряда литера­ тур. При этом надо иметь в виду, что язык этих литератур в сущности не был ни таджикским, ни персидским. Настоящий живой разговорный язык и таджики и иранцы начали применять в литературе лишь со вто­ рой половины X I X в., по мере демократизации литературы и распростра­ нения грамотности. Н а громадное литературное наследие на так называе­ мом классическом языке, т. е. на языке дари, или фарси, имеют во всяком случае право оба народа, и пытаться закрепить эту литературу за одним из них было бы несправедливо по отношению к другому. Известно, что предки таджикского народа начали создавать художе­ ственные произведения на очень раннем этапе; вклад, который Средняя А з и я внесла в сокровищницу персидско-таджикской литературы, весьма немал, и на протяжении многих столетий литературная жизнь была наи­ более интенсивна именно в этом районе. Но уже при Сасанидах творче­ ство восточных и западных иранцев сливается, и Авеста — в такой же 24