Особенно важно отметить, что Евгений Эдуардович чрезвычайно строг 
в своих обобщающих выводах, решительно выступая против всякой декла­
ративности, голословности, упрощенчества. Обобщение должно строиться 
иа критическом исследовании огромного фактического 
материала, иначе 
оно голословно, 
надуманно, неустанно 
повторяет он. Очень 
интересно 
в этом смысле его высказывание об изучении творчества Авицеины: «При­
нимая во внимание, что рукописи творений Авиценны рассеяны по книго­
хранилищам всего мира, едва ли можно ожидать, чтобы ученые какой-либо 
одной страны смогли осуществить критическое освоение всего этого огром­
ного (наследия. Без тесного научного сотрудничества ученых многих стран 
Запада и Востока нельзя 'получить научное издание 
этого 
наследия, 
а 
только основываясь на таком издании, можно дать точную ; оценку той 
роли, которую Авиценна сыграл в истории средневековой науки. Время 
общих высказываний и гипотез прошло. Сейчас требуется конкретное глу­
бокое изучение каждого отдельного произведения. Только такая 
работа 
может двинуть науку вперед...» (стр. 119—120). В другом месте он пишет: 
«Обобщать можно тогда, когда собран достаточно полный 
фактический 
материал» (стр. 29). 
Этот подход определил последовательный 
критицизм, 
проходящий 
красной нитью через всю «Историю персидско-таджикской 
литературы». 
; 
: Такова критическая оценка работ предшественников, выяснение того, 
базируются ли они на первоисточниках или берут свои сведения из вто­
рых рук, особенно остро выраженная в гневной реплике: «Что мы ска­
зали бы, например, об ученом, который написал бы монографию о Гёте 
или Шекспире, никогда не читав их 
произведений 
и целиком основы­
ваясь лишь на том, что писали о них другие?» (стр. 27). 
Таковы и критика текста как предпосылка исследования того или ино­
го произведения, и критический филологический анализ источников, при 
котором ничто не принимается на веру, а все неоднократно проверяется, 
сопоставляется, прежде чем делается тот или иной вывод. Вот почему, на­
пример, при характеристике гат, отмечая, что они до сих пор не поняты 
до конца, хотя и выдаются голословно за сокровищницу 
философской 
мысли, Евгений Эдуардович остроумно заявляет: «...ключа к этой сокро­
вищнице у нас нет, и потому присоединиться к таким восторженным от­
зывам мы не можем» (стр. 54). Говоря о значении Вендидада для изу­
чения истории развития науки в Иране, он тут же предупреждает: « К со­
жалению, ценность этих данных значительно умаляется 
невозможностью 
достаточно точно датировать материал, из которого составлен Вендидад» 
(стр. 64). 
Такова и критичность при формулировке собственных выводов, стрем­
ление к тому, чтобы, избежав крайностей и увлечений, дать определение, 
наиболее адекватное действительности. 
Ярким 
образцом 
могут 
служить 
выводы 
о 
взаимосвязях 
арабской 
и 
персидско-таджикской 
литера­
тур. 
Евгений 
Эдуардович, отмечая 
самобытность (персидско-таджикской 
литературы, в частности, высказываясь в пользу предположения о том, 
что рифмованные песни появились в таджикской народной среде незави­
симо от арабской 
поэзии, 
подчеркивает 
прогрессивную 
роль 
встречи 
различных культур, в данном случае культур иранских и арабских на­
родов, плодотворность их взаимообогащения. Он подробно, 
конкретно 
разбирает, анализирует пути и формы этого взаимообогащения, заключая: 
«...Преувеличивать роль арабской поэзии нельзя. Однако стать на проти­
воположную точку зрения и начать 
утверждать, что арабская 
поэзия 
никакого влияния на формирование поэзии на дари не оказала, конечно, 
тоже нельзя» 
(стр. 105—106). 
Здесь, 
кстати, 
видно, как критический 
дух исследования нашел свое отражение и в самом стиле Евгения Эдуар-
2* 
19