содержаться 
только стихи, написанные Навои 
в молодости. 
Сличение 
рукописи с позднейшей редакцией четырех диванов показывает, что значи­
тельная часть ранних газелей при редактировании попала в четвертый ди­
ван, т. е. в с т и х и с т а р о с т и . Таким образом, рукопись эта блестяще до­
казывает, что презумпция проф. Саади оказалась неверной и что пытаться 
внести в лирику хронологию только на основании слов Навои, не под­
вергая изучению старейшие дошедшие до нас рукописи, — предприятие 
безнадежное, не позволяющее получить надежные выводы. 
Недопустимо для X V в. выражение «цензурный режим» (стр. 
154). 
Термин «риндона тасаввуф» (стр. 168) не оправдан. Его могло бы 
оправдать только глубокое изучение в обилии сохранившихся источников 
по философии суфизма, но они автором привлечены не были. Решить во­
прос о том, как смотрел Навои на современный ему суфизм, вполне воз­
можно, ибо все важнейшие источники есть и, более того, имеются в Таш­
кенте. К сожалению, они так и остались неисследованными. 
Я решительно предостерегал бы против всяких сближений 
лирики 
Навои со стихами русских символистов X I X - — X X вв. Это ведет к полному 
смешению различных 
исторических 
категорий. 
Замечу заодно, что уж 
если цитировать в этом контексте стихи А . Блока, то цитировать их сле­
дует верно (стр. 172). 
Последний раздел второй части посвящен образам «Хамса» 
Навои. 
Здесь опять-таки против основных мыслей особенно протестовать не при­
ходится. Не согласен я только с характеристикой Фархада как «борца 
за народ» (стр. 195). Это — колоссальное преувеличение его революцион­
ности. Н е лучше ли было бы вспомнить об излюбленной в поэзии мусуль­
манского мира антитезе «шоҳ —гадо» («царь — нищий»), играющей боль­
шую роль и в житиях суфийских святых и в суфийской поэзии? 
Говорить о превосходном знании Навои греческих ученых (стр. 186), 
конечно, не приходится. Если можно доказать, что Низами читал Платона 
и Аристотеля (вероятно, в арабских переводах), то пока я не вижу дока­
зательств того, что Навои знал не только имена этих философов, но и их 
произведения. 
Вазира 
Хосрова 
зовут 
у Навои 
не Умид 
Бузрук, 
а Бузург-Умид. 
Только это чтение не нарушает метра. 
Я не понимаю, что может значить фраза «Маджнун — более психо­
логичен, чем социален» (стр. 210). Неясно, почему, говоря о легендарном 
Маджнуне-Кайсе, автор вспоминает об арабском языческом поэте Имр-
ал-Кайсе, никакого отношения к данной теме не имеющем (стр. 211). 
Племя никак не может носить название ҳай, ибо ҳай и значит «племя» 
(стр. 212). ' 
' 
Автор сетует на то, что у изображенных Навои рабынь не развито 
классовое самосознание (стр. 222). Это звучит весьма наивно, ибо можно 
думать, что и сам-то Навои в таких вопросах не очень разбирался, да раз­
бираться в них и не мог. 
Хорошо, что проф. Саади говорит о важном значении женских образов 
у Навои, но только следовало бы вспомнить, что первым сделал женщину 
центральным 
образом 
большой 
поэмы 
великий 
азербайджанский 
поэт 
Низами. Не знаю, как проф. Саади чувствует в образе Диларам дочь на­
рода, в поэме это ни в чем, кроме того, что она рабыня, не сказывается. 
Н о ведь в рабство в те времена могли попадать и дочери знатных людей. 
Конечно, жаль, что она не борется со своим 
хозяином-рабовладельцем. 
Н о только можно ли себе представить, чтобы Навои рискнул в те времена 
начать призывать к восстанию рабов. Ведь Навои, вероятно, владел рабами 
и сам. Здесь опять автор теряет историческую перспективу. 
Упомяну еще, что на стр. 234—235 почему-то одно из действующих 
458