пользоваться имеющимися в Ташкенте хорошими рукописями, а не полной описок литографией 1893 г. И з нее, очевидно, проистекла такая строка, как Айён ватан узра то жони бор Киши ҳарб этар токи имкони бор (стр. 81). Что первое полустишие неверно, видно из ошибки против метра, у На­ вои невозможной. Н а самом деле первое полустишие читается, как у Шах- Мурад-катиба: Аёлу ватан узра то жони бор... Странно, что автору осталась неизвестна прекрасная работа Гулама Каримова об истории текста «Хамса», работа, привлекшая внимание всех научных кругов Ташкента. Это мое замечание относится ко всей диссерта­ ции в целом, ибо ссылок при цитатах или нет вовсе, или они даются на первое попавшееся издание. Отметить нужно и некоторую небрежность в начертании собственных имен. В первой части имеется и Сайд Ахмед и Сеид Ахмед, Башар вместо Бишр, Форфирий вместо Порфирий. Знаме­ нитый арабский грамматист Сибавейхи (в арабском произношении), или Себое, как его, вероятно, звали на самом деле, на стр. 92 стал Себвей. Характеризуя достигнутые Навои результаты, проф. Саади говорит, что он нанес смертельный удар формализму (стр. 98). Сама мысль в из­ вестной степени верна, но формулировать ее таким образом, конечно, нельзя, ибо мы получаем невероятную модернизацию. Далее, говорить о «смертельном» ударе не следует уже потому, что Навои создал прекрас­ ные художественные произведения, но революции в литературе все же сде­ лать не мог. Таким образом, старый стиль в поэзии продолжал жить и после него. Наконец, нельзя не обратить в этом разделе внимание еще на одну деталь. Н а стр. 102 проф. Саади говорит о том, как Навои сравнивает поэзию и прозу и отдает преимущество поэзии, и высказывает свои до­ гадки о причинах такого предпочтения. Н о тут напрашивалась параллель с Низами. Ведь нет сомнения в том, что этот раздел появился по аналогии с соответствующим разделом в «Махзан ал-асрар» Низами. Надо было сличить эти главы, ибо именно этим путем можно было бы выяснить, что нового сказал Навои по сравнению со своим предшественником. Нельзя не отметить также, что обличение шейхов — тема крайне обыч­ ная для литератур Ближнего Востока задолго до Навои. Делать из этого выводы о неприязни к суфизму никак нельзя, ибо нам достаточно хорошо известна большая преданность Навои суфийскому шейху Джами и большое внимание, которое он уделял изучению суфийских философских теорий. Мнение Ибн Халдуна о недопустимости музыки (стр. 109) нельзя считать господствующей точкой зрения. Достаточно вспомнить привержен­ ность ряда дервишских орденов к так называемому сама и дискуссии, свя­ занные с вопросом о допустимости его. Стихи, приведенные на стр. 117 как силлабические, на самом деле квантитативные. Они не точно приведены. В диванах Навои есть только одна газель, которую можно было бы, может быть, считать квантитативной, но ее-то как раз автор и не цитирует. Ислам, конечно, никогда не запрещал изучения архитектуры, и ссылка на Ибн Халдуна на стр. 122 ничего не доказывает. Истинное положение вещей определяется не частным мнением того или иного улема, а реально существовавшей практикой; мусульманская же архитектура достаточно про­ славлена во всем мире. 456