дошел. Н о и эти элементы, правда связанные с фольклором (вспомним летающую лошадь из «Тысячи и одной ночи»), все же ярко характери­ зуют интересы Навои. Перед v читателем проходят шесть ночей Бахрама. Настает седьмая ночь. Снова приводят путника, опять начинается сказка про изумитель­ ную рабыню, умевшую петь, как никто в мире, но холодную, как камфара, цвета которой были ее одежды. Сказка разворачивается, рассказчик повествует о том, как рабъшя эта однажды открыла ему тайну своей скорби, и мы вместе с 1 Бахрамом узнаём, что эта рабыня — та самая воз­ любленная Бахрама, следы которой он не сумел отыскать в пустыне. Она чудесно спаслась, она тоскует и доныне о Бахраме и сожалеет о своих резких словах, вызвавших катастрофу. Рассказчик знает, где она живет, и таким путем царь наконец получает возможность вновь с ней свидеться и окончательно исцелиться от своего недуга в объятиях той, которую забыть он так и не мог. Заключение поэмы повествует о счастливом сое­ динении возлюбленных. Таким образом, новелла тоже становится на службу сюжету, сковы­ вается с ним в одно неразрывное целое. Кто решится после такого сопо­ ставления сказать, что «Семь планет» — перевод «Семи красавиц» Низами! Если это перевод, то тогда «Русские ночи» Одоевского — пере­ вод «Серапионовых братьев» Э.-Т.-А. Гофмана, а сказки Гауфа — пере­ вод «Тысячи и одной ночи». При всей связи, которая существует между Навои и Низами, Навои все же сумел перестроить поэму, придать ей органическую спаянность и, что особенно интересно, изменить характер героя. Присмотритесь к его эволюции в веках: у Фирдоуси это косми­ ческая сила, гнев которой мгновенно уничтожает; у Низами это уже человек, способный к глубокому чувству, но в любви непостоянный, ищу­ щий свои радости повсюду; здесь это влюбленный, покорный только одному чувству, которого ничто не может заставить забыть первую любовь. Так постепенно смягчаются черты Бахрама и из тирана-деспота он превращается в человека, по своему складу более близкого к город­ ским кругам X V в., чем к правящей знати, которая и в это время особой гуманностью не отличалась и была способна на любую жестокость (см. выше, стр. 154—165). Другая поэма Навои, «Фархад и Ширин», — ответ на знаменитую «Хосров и Ширин» Низами. Н о и здесь при всех точках соприкосновения разница крайне велика. Н а нее совершенно отчетливо указывает разли­ чие самих названий поэм. Хотя Фархад и занимает у Низами довольно видное место, но все же настоящий герой романа (конечно, после Ши­ р и н ) — Хосров. Низами видит все недостатки своего героя, его слабо­ волие, неустойчивость, легкомыслие, но все же ставит Хосрова в центре внимания. Фархад нужен лишь для того, чтобы оттенить его, чтобы показать все величие любви Ширин, которая, несмотря на сверхчелове­ ческую любовь Фархада, не изменила своему первому, может быть и не вполне достойному ее, возлюбленному. Оттеняется это еще и смертью Хосрова. Он предстает в этот решительный момент в столь просветлен­ ном облике, что читатель невольно готов простить ему все прегрешения. Навои сразу же ставит Фархада в центр всего романа. Правда, со­ циальную остроту Низами он сглаживает. Фархад у него уже не простой мастер-горожанин, как у Низами. Это царевич, но совсем особый, стра­ стно влюбленный во все проявления человеческого искусства. Чрезвы­ чайно интересна глава, посвященная участию Фархада в постройке дворца, его постоянное дружное общение со всеми строителями. Едва ли можно сомневаться в том, что эту черту Навои списал с самого себя, ибо это жадное, ненасытное стремление изучить тонкости всех ремесел, про- 438