при условии изъятия новелл из ткани поэмы существенного изменения не 
претерпело 
бы, 
и 
связь 
их 
с 
обрамляющим 
повествованием 
чисто 
внешняя. 
Н а в о и
4 свою поэму также начинает с повествования о Бахраме. Н а 
охоте разыгрывается тот же (с несущественными отклонениями) 
инци­
дент с рабыней. Так же как и у Низами, Бахрам не желает проливать ее 
кровь. Ее накрепко связывают ее же собственными длинными косами и 
бросают в степи на съедение диким зверям. 
Так же как и у Низами, Бахрам некоторое время спустя начинает 
терзаться 
тоской 
по 
своей 
прекрасной 
возлюбленной. 
Он 
посылает 
людей разыскать ее, но все поиски бесплодны, в степи от нее не осталось 
и следа. Тоска, гложущее раскаяние приводят 
Бахрама 
к тяжкому 
ду­
шевному заболеванию. Он не ест, не пьет, сон его покинул, ему неминуемо 
грозит смерть. Созванные врачи решают, 
что 
для 
исцеления 
Бахрама 
необходимо отвлечь его от грызущих мыслей. Они предлагают построить 
семь павильонов, которые мы уже видели у Низами; своеобразные раз­
влечения 
в каждом 
из дворцов 
помогут Бахраму забыть свою 
утрату. 
Это первое резкое конструктивное отличие. Если у Низами оба эпи­
зода ничем не связаны между собой и Бахрам при постройке павильонов 
уже совершенно не помнит о своей Фитне, то здесь постройка павильонов 
является прямым следствием размолвки с возлюбленной. Без этой раз­
молвки, может быть, павильоны и не были бы выстроены. 
Далее. Хотя 
после постройки павильонов здоровье Бахрама 
улуч­
шилось, но бессонница по-прежнему 
терзает его. И 
вот каждый 
вечер 
царские слуги ловят первого попавшегося прохожего и приводят его к царю. 
Он должен рассказывать ему сказки, пока Бахрам не заснет. Так вво­
дятся в поэму семь новелл, по содержанию 
с новеллами 
Низами уже 
ничего общего не имеющих и, насколько я могу судить, связанных со 
среднеазиатским фольклором. У Низами красавицы рассказывают сказки, 
потому 
что 
так 
приказал 
Бахрам. 
Иной 
мотивировки 
нет. 
У 
Навои 
опять-таки сказка становится уже органическим элементом всей поэмы; 
вырвать ее из поэмы означало бы разрушить самую ее ткань. 
Интересно, что это изменение введено Навои совершенно сознательно. 
Говоря 
о 
поэме 
Низами, 
он 
отмечает 
неправдоподобность 
того, 
что 
сказки рассказывают сами красавицы. Сказку, говорит он насмешливо, 
рассказывают, чтобы человек лучше заснул, а красавицы существуют не 
для этого. 
Наконец, самые новеллы. Первые шесть из них — настоящие сказки 
с разбойниками, пиратами, царями и царевнами. Н о и в фольклорную 
ткань Навои сумел ввести свою личную ноту. Нам известно, какой боль­
шой интерес поэт питал к технике всякого рода, как покровительствовал 
всем, кто умел сделать что-либо до тех пор невиданное. И вот фантазия 
его дает себе волю именно в этом направлении. У одного из его сказоч­
ных царей — трон-самокат, который, повинуясь ручкам управления, дви­
жется в любую сторону. К трону ведет ряд ступеней. Стоит только встать 
на нижнюю из них, как она поднимается на самый верх. Таким образом, 
трон — это своеобразная комбинация автомобиля с эскалатором. В дру­
гой сказке морской разбойник применяет способ потопления судов, пред­
восхищающий идею подводной лодки. Конечно, все это фантастика. 
Д о 
научного или псевдонаучного обоснования Жюля Верна Навои еще не 
4 Я выпускаю здесь одно промежуточное звено между Низами и Навои — поэму 
индийского поэта Амир Хосрова из Дели, произведения которого при дворе Тимуридов 
высоко ценились. Навои знал и поэму Амир Хосрова, следы некоторого его влияния 
заметны; но изложение отличий поэм Хосрова и Низами заняло бы слишком много ме­
ста и в данной статье едва ли необходимо. 
437