кустарника, безутешно рыдает, сам не зная о чем. Он испытывает при­
ступы безумной тоски, полной вместе с тем мучительной сладости. 
Изумителен 
и момент появления Лайли. Ее вопросы: «О 
чудный 
юноша, что с тобой? 
Что это за 
тоска 
и докука 
у тебя?» — говорят 
о душевной чистоте наивной девушки, которая даже и не 
подозревает^ 
что она сама может быть причиной этих исступленных рыданий. 
Маджнун приходит в себя, когда он уже один. Ему 
стыдно 
этого 
припадка. Так просто и так отчетливо гениальный художник показал, что 
это еще не «роковая страсть», что это еще только юношеский 
порыв. 
Стыдясь людей, темной ночью идет Маджнун к дому возлюбленной, 
чтобы полюбоваться светом ее окон. 
Следующая 
встреча 
уже 
приводит 
Кайса 
к обмороку. Положение 
становится более серьезным. Прекрасная деталь: когда родные 
Кайса, 
ничего не подозревающие, находят его лежащим без сознания, они думают, 
что его потоптала буйволица. Эта черточка опять приковывает к земле 
любовь, уже стремящуюся от нее оторваться. 
После 
всего 
этого 
становится 
совершенно 
понятной 
ярость 
отца 
Лайли. Он считает, что Кайс своим беснованием позорит его дочь, тем 
более что сплетники уже успели все разболтать и приукрасить и заклей­
мить Кайса презрительной кличкой «Маджнун». 
Понятно и бегство Маджнуна из дому, где его, по жестоким обычаям 
того времени, посадили на цепь, как бесноватого. 
Здесь Навои вводит сватовство 
Ибн 
Салама. 
Согласие 
родителей 
Лайли тоже психологически вполне 
обосновано, 
ибо 
этим 
браком 
они 
хотят замять «скандал», грозящий имени их дочери. 
Характерная деталь (впрочем, имеющаяся и у Н и з а м и ) : 
родители 
Лайли желаниями дочери не интересуются и даже не считают нужным 
сообщить ей, что она просватана. Весь ужас положения Лайли особенно 
отчетливо показан 
читателю в эпизоде 
с глупой 
болтливой 
старухой, 
совершенно неожиданно выкладывающей несчастной девушке весть о сва­
лившейся на нее «радости». 
В Мекку Маджнуна 
везут уже после того, как Лайли 
просватана, 
т. е. при значительно более тяжелом стечении обстоятельств. Х о т я эпи­
зод хаджа и подан весьма 
близко к Низами, но и здесь есть 
деталь, 
отличающая произведение Навои как от его предшественников, так и от 
арабской традиции. Маджнун становится поэтом только после хаджа. Это 
внезапное проявление поэтического таланта служит как бы внешним вы­
ражением того, что теперь Маджнун 
уже 
окончательно 
посвятил 
себя 
любви и возврата назад нет. 
В эпизоде с Науфалом Навои следует Низами. Отличие здесь только 
в том, что о решении племени убить Лайли Маджнун узнает из вещего 
сна. 
Это 
тоже 
должно подчеркнуть постепенный 
отрыв 
Маджнуна от 
жизни, все большее утончение всех его чувств. 
Здесь Навои сплетает с романом Маджнуна вторую историю, вводя 
повествование об одноплеменнике Лайли — Зайде. Нужно сказать, что во 
всех более поздних рукописях Низами эта фигура также имеется. Однако 
есть основания 
думать, что 
в первоначальной 
редакции 
этой 
фигуры 
у Низами не было и что она введена позднее неизвестными нам редак­
торами. 
Изменения претерпевает и рассказ о встречах Маджнуна с живот­
ными. Отходят на второй план романтические газели, и появляется изу­
мительно описанный паршивый пес, который дорог Маджнуну, так как 
его он подобрал на улице, где живет Лайли. 
Д л я 
европейского 
читателя 
этот 
образ, 
может 
быть, 
несколько 
необычен. 
Н о 
для 
среднеазиатской 
лирики 
X V в. «собака 
с 
улицы 
428