беседы Искандара с Аристотелем, очень близко подводит нас к основ­ ным частям «Кутадгу-билик» и что Навои здесь значительно ближе к Йусуф хасс-хаджибу, чем к Низами. Я отнюдь не собираюсь делать отсюда вывод, что Навои подражает именно знаменитой уйгурской поэме. Отмечу только, что здесь, возможно, действует традиция тех самых кругов, из которых «Кутадгу-билик» вышла. Несколько слов об отношении нашей поэмы к суфийской традиции. Думаю, что здесь можно спокойно говорить о почти полном ее отсутствии. В этом отношении она резко расходится с поэмой Джами, целиком отра­ жающей установки накшбанди. Если в отдельных местах и можно усмот­ реть некоторый слабый налет суфийских взглядов, то в основе это все же только условная терминология. Н е нужно забывать, что многие мысли, которые мы иногда склонны считать суфийскими, в X V в. уже стали общемусульманскими и вошли в основной фонд так называемых «ака'ид» 1 0 5. Конечно, суфизм накшбанди с его проповедью активного служения ближ­ нему весьма далек от аскетических взглядов раннего суфизма. Н о каков бы ни был суфизм, «будущий мир» (ахират) в нем, конечно, должен за­ нимать первое вместо, ибо без ухода из круга дар-и фана (бренный мир, земная жизнь) нет и суфизма. Вот этого отречения от бренного мира, обличения пустоты и суетности его мы в поэме Навои не находим совер­ шенно. Нужно прислушаться к основному ее тону, чтобы убедиться в ее глубокой жизнерадостности. Характерно, что даже смерть Искандара, у Низами поданная в глубоко трагических тонах, здесь не вызывает гнету­ щего впечатления. Она естественна, как опадание осенней листвы. Весь круг мыслей, который возникает в этой связи у Низами, здесь остается на втором плане и не омрачает общего тона поэмы. Конечно, Искандар Навои — человек религиозный, но религиозность его не выходит за пределы нормы того периода. Это не дервиш, не аскет, не подвижник, это человек добрый, заботливый, сострадательный, стре­ мящийся к общему благу, высоко ценящий ведущую к этой цели науку, неумолимый враг всякого насилия и зла. Это образ прекрасный, достой­ ный любви, идеальный, но в то же время и вполне возможный. Нельзя не подчеркнуть то исключительное значение, которое в данном случае имеет именно достижимость идеала. Здесь сказываются то огромное зна­ ние жизни, та глубокая человечность Навои, которые так для него харак­ терны, которые невольно влекут к нему и пронизывают душу теплой привязанностью к этому мудрому и вместе с тем столь человечному мыслителю, говорящему с читателем, как ласковый отец мог бы говорить со своим любимым сыном. Здесь огромное отличие Навои от суровой, если не жестокой морали Низами, морали, нет слов, прекрасной, но все же почти недостижимой. Низами потрясает, Навои согревает, утешает, наполняет сердце надеждой, и в этом его огромная сила, залог бессмертия его прекрасных поэм. Задачи, которые ставил перед собой Навои, требовали прежде всего доступности этой поэмы для читателя. В самом деле, если бы, следуя увлечению своей эпохи технической изощренностью стиха, Навои пере­ грузил язык поэмы сложными сравнениями и метафорами, если бы он дал текст, требовавший от читателя больших усилий, заставлявший его как бы расшифровывать мысли автора, то цель — воздействовать в опре­ деленном смысле на носителя власти — не была бы достигнута. Этим, вероятно, объясняется то обстоятельство, что язык «Садд-и Искандари» даже по сравнению с такими поэмами, как «Хайрат ал-абрар» или «Фар­ хад и Ширин», значительно проще и доступнее. Можно было бы возра- А к а'и д — основные положения мусульманского вероучения. 410