Введена притча. Некоему бедняку по подозрению в каком-то проступке 
отрубили руку. Он шел по городу и молча нес в здоровой руке отрублен­
ную. З а городом он нашел развалины, где ютились такие же, как и он, 
изувеченные. Тут только он дал волю чувству, ибо нашел людей, которые 
могли понять его горе. 
После краткого рассуждения о причинах того, почему сходных людей 
влечет друг к другу, Навои восклицает, что наконец завершил свой труд. 
Следует небольшое славословие Султан-Хусайну, которого поэт называет 
«вторым Искандаром». Разница только в том, что у Искандара не было 
наследников, а у Султан-Хусайна четырнадцать сыновей и два внука. Осо­
бое славословие посвящено старшему сыну, т. е. Бади' аз-Заман-мирзе. Го­
ворится, кто он еще совсем юн, но разумен. Как у Джами, введена серия 
«Хирад-наме», но сжатых до предела; имена мудрецов те же, что и у Джами: 
Аристотель, Платон, Гиппократ, Сократ, Пифагор, Искилинус, Хармис, 
сам Искандар и, наконец, девятый — Навои, который увещевает царевича 
соблюдать шариат и быть покорным родительской воле. 
Подача советов оправдана притчей. Дервиш поучал шаха и говорил 
крайне резко. Придворный окликнул его и указал, что не ему, жалкому, так 
говорить с шахом. Тот ответил: «Если я сам и жалок, то слова мои вели­
чавы». В заключение приведено пожелание — во всех трудных 
случаях 
жизни прибегать к совещанию, советоваться со многими людьми и от­
бирать лучшее мнение. 
Глава заканчивается концовкой, но между ней и заключением, о ко­
тором подробно говорилось выше, введена еще вставка — посвящение това­
рищу по профессии, видимо вазиру. Навои напоминает ему, что если бог 
его и возвысил, то не следует впадать в гордыню. Надо 
повиноваться 
повелителю, но, если усомнишься в целесообразности его распоряжения, 
докладывать ему об этом. Делать это надо, однако, осторожно, не так 
прямо, как ты это делаешь в письме ко мне. Осторожность нужна, ибо 
шахи вспыльчивы 
и, разгневавшись, 
могут покарать 
человека 
и необ­
думанно. 
6 
Итак, мы видели, что поэма Навои — заключительное звено длинной 
цепи литературных произведений, связанных с именем Александра Маке­
донского. Сопоставление поэмы с трудами предшественников, которое мы 
здесь проделали, прежде всего неопровержимо доказывает одно положение, 
а именно то, что «Садд-и Искандари» никак нельзя считать в какой бы то 
ни было мере переводом персидского оригинала. М ы полагаем, что все 
предшествовавшее изложение ясно показало, что такого оригинала нет и 
не было. Более того, если бы мы попытались наметить, к кому из своих 
предшественников Навои стоит ближе всего, то и тут наше положение 
было бы крайне затруднительным. М ы видели, что у него есть точки со­
прикосновения с очень большим числом источников, но сказать, что он 
подражал Фирдоуси, Низами или Амир Хосрову, было бы все-таки невоз­
можно. Все толки о неоригинальности совершенно отпадают. Связи Навои 
с источниками отнюдь не идут далее того, что мы можем найти в любом 
художественном произведении, как-то связанном со старыми традициями. 
Если эта поэма — перевод, то тогда и «Фауста» Гёте тоже надлежит счи­
тать «переводом». Думаю, что к такой нелепой точке зрения мы больше не 
вернемся. 
Анализ построения поэмы, как мне кажется, довольно ясно вскрывает 
и ее основное задание. Едва ли может быть сомнение в том, что Навои, 
создавая это грандиозное произведение, в первую очередь стремился дать 
своему читателю то, что принято называть «зерцалом», т. е. в художествен-
407