Поэт описывает в песне, как к нему во сне явились пророки и святые, благословившие его и поднесшие ему чашу напитка, от которого его взор проник во все глубины мира. Они таким путем дали ему творческий дар, позволяющий ему создавать нужные людям творения, направляющие их на правильный путь. Здесь, в сущности говоря, в точности повторяется процесс, о котором говорят манасчи, с той только разницей, что у Махтум-Кули уже привне­ сена отчетливая мусульманская окраска, связь установлена не с легендар­ ными богатырями, а с мусульманскими святыми. Н е мешает здесь припомнить и то обстоятельство, что Низами во вступлении к «Шараф-наме» говорит о наставлениях, полученных им при создании поэмы непосредственно от самого Хизра. Таким образом, мотив этот у поэтов тюркских народов отнюдь не редок. Я думаю даже, что он распространен гораздо больше, чем это нам известно, и что его во многих случаях можно будет обнаружить у таких народов, у которых мы его до сих пор не знали. Этот мотив из иранских традиций исходить не может. Фирдоуси не ссылается на видения. Он говорит о дихканских традициях, найденных им в старых книгах. Нужно сказать, что и Низами только в «Шараф-наме» говорит о Хизре, во всех же остальных поэмах всегда указывает на пись­ менные источники. Я отнюдь не собираюсь превратить Навои в исступленного шамана. Он несомненно был от этого крайне далек. Н о он — сын народа, среди ко­ торого в те времена представления о поэтической «одержимости» были еще вполне обычны. Он должен был давать себе отчет в том, что очень многие читатели это видение должны были понять именно в таком смысле. Очевидно, мысль эта его отнюдь не смущала. Такое отношение придавало творению поэта тот ореол авторитетности, без которого литературное про­ изведение в средние века не могло получить должного успеха. Здесь мы подходим к основной мысли. Не нужно представлять себе такой прием как сознательный обман, попытку воздействовать на доверчивые темные массы. Так можно рассуждать в X X в., но так не рассуждали в X V в. Навои должен был считаться со своими читателями, и он дал им то, чего они были вправе ожидать. Я останавливаюсь на этом отрывке так обстоятельно только потому, что мне хочется всемерно подчеркнуть неправильность модернизации клас­ сической литературы Востока. С нашей, современной точки зрения, этот эпизод можно охарактеризовать в двух словах, что и сделано выше, но включение таким крупным поэтом, каким был Навои, подобного эпизода в X V веке — явление отнюдь не случайное и заслуживающее глубокого внимания. Именно в этом эпизоде, хотя здесь речь идет о поэтах, писав­ ших на персидском языке, мы встречаем народный дух, веющий в героиче­ ской эпопее тюркских народов. Навои, являющийся наследником литера­ турной традиции, в то же время оказывается и наследником традиции фольклорной, он находит путь к душе широких народных масс в привыч­ ной для них форме 3 9 . 3 Внимательное изучение работ предшественников должно было поста­ вить перед Навои вопрос о конструкции поэмы. М ы видели выше, как Амир Хосров видоизменил построение Низами, внеся в него своего рода 3 9 Мотив «одержимости» у Низами можно также связать с его знакомством с тра­ дициями азербайджанского фольклора, где аналогичные воззрения в то время должны были существовать. 378