Что хотел сказать Навои этой великолепной патетической 
сценой? 
Я оставляю в стороне возможность, что такое видение у него действительно 
могло быть. Вспомним, что Джами обладал незаурядной 
гипнотической 
силой; при желании он мог вызвать у своего друга подобное видение. 
Дело не в том, было ли это видение на самом деле или оно только лите­
ратурный прием. Первое назначение этой сцены вполне очевидно. Это свое­
образная форма восхваления его великих предшественников. Нет сомнения 
в том, что Навои, как подлинный, настоящий творец, обладал не только 
способностью критики, но и даром преклонения перед истинно великими 
творениями искусства. Он глубоко прав, когда говорит, что именно это 
преклонение и зажигало в его душе творческие силы. Если бы он довольст­
вовался одним формальным исследованием, изучением техники композиции 
и анализом приемов, он смог бы в своей «Хамса» дать только ту «мелоч­
ную торговлю», о которой он с такой горечью говорит, оценивая современ­
ников. Он весь уходил в творения Низами, он перевоплощался в него, и, 
терзаясь его волнениями, горя его огнем, он и получил возможность соз-' 
дать произведения, до сих пор чарующие читателя своей силой. Таким 
образом, первая мысль Навои вполне ясна. 
Но, думаю, здесь можно говорить еще и о другом и очень своеобраз­
ном назначении этого видения. Расценивая слова Навои так, как мы это 
сейчас сделали, мы рассуждаем, как люди X X в. Н о Навои жил в X V в. 
и хотя и был одним из передовых людей своего времени, но все же мышле­
ние его шло, конечно, иными путями. Более того, если он сам мог по образу 
мыслей отличаться от окружавшей его среды, то его читатели находились 
в плену свойственных средневековью представлений, с чем он не мог не 
считаться. Нет сомнения в том, что огромное большинство его читателей 
не могло относиться 
к описанию этого видения, как к литературному 
приему. Они верили в возможность такого видения и, если бы им было до­
казано, что такого видения у поэта не было, обвинили бы его во лжи, 
в лицемерии. Видение введено для того, чтобы объяснить, как, несмотря на 
краткость срока, все же могло возникнуть такое совершенное творение. 
Навои тем самым вводит в поэму момент своего рода «одержимости» — 
вдохновения. Он победил, так как его осенил дух его предшественников. 
Крайне интересно сопоставить это с фактами из биографии 
живых 
носителей фольклора в наши дни. Вспомним, что все киргизские манасчи, 
т. е. сказители героического эпоса «Манас», единогласно утверждают, что 
избирают эту профессию не по своей воле, а потому, что явившийся им 
во сне Манас приказывает им петь о его подвигах. Так, Жангибай Кожо-
кеев (род. в 1869 г.) говорит даже, что, если бы он не выполнил получен­
ного им во сне приказа петь о Семетее, он заболел бы
 
з б . 
Манасчи «одержим» былиной, он не может не петь ее. Здесь совер­
шенно явный пережиток далекого прошлого, того времени, когда древний 
озан, или бахши
3 7, был не только сказителем, поэтом, но и шаманом, как 
мудрый Коркуд-ата. 
Вспомним, как великий туркменский поэт Махтум-Кули 
описывает 
начало своей поэтической карьеры, —его известную песню: 
Бир геже ятырдым тунун ярында 
Бир терт атлы гелиб: турғын дедилер 
3 8. 
Как-то ночью лежал я, в полночь 
четыре всадника, явившись, «Вставай!» сказали. 
Рахматуллин, Манасчылар, 
стр. 37. 
О з а н , б а х ш и — народный певец у ряда тюркских народов. 
Махтум-Кули, Избранные 
произведения, 
стр. 11 и сл. 
377