отличаясь большим изяществом стиля, прекрасной техникой, яркими кра­
сками, совершенно сознательно отказывается от «ученых» сравнений. Его 
язык поражает своей простотой, которая кажется сначала безыскусствен­
ностью, но при ближайшем рассмотрении оказывается результатом боль­
шого и зрелого мастерства. Правда, у него нет тех чеканных строк, которые 
пленяют нас у Низами. Читая его, на отдельных строчках не задержи­
ваешься, а скользишь дальше, получая художественное наслаждение не от 
деталей, а от общей гармонии языка. 
Все эти данные Амир Хосрова делают вполне понятным тот крайне 
большой интерес, который проявляли к его творчеству в Иране и Средней 
Азии уже с X I V в. Нет сомнения, что круг читателей Амир Хосрова дол­
жен был быть значительно более широким, чем круг поклонников Низами. 
Азербайджанский поэт требовал от своих читателей больших знаний и на­
пряженного внимания. Н о венценосные читатели, проникнув в глубину его 
мысли, должны были зачастую чувствовать себя задетыми, должны были 
во многих случаях признавать его поэмы просто опасными. Амир Хосров 
чрезмерных требований к читателям не предъявляет. Они должны быть 
знакомы с поэтикой и науками лишь в том объеме, в каком ими, вероятно, 
владел любой знатный человек, получивший подобающее его сану воспита­
ние. Мысли Амир Хосрова не отличались чрезмерной смелостью, они были 
вполне приемлемы для всякого просвещенного 
человека 
того 
времени. 
И потому не удивительно, что «индийский чародей», фигура которого ря­
дом с величественным образом ганджинского шейха меркнет и блекнет, 
в глазах известных кругов X V в. мог занять очень видное место. Конечно, 
от пытливого взора больших мастеров слова, как Навои, его недостатки 
укрыться не могли. Навои дает весьма высокую оценку творчеству Амир 
Хосрова, он подчеркивает его грацию и изящество, но предпочтение всегда 
отдает Низами. Однако такие знатоки поэзии, как Навои, 
встречались 
крайне редко, и Амир Хосров мог найти отклик в сотнях сердец. Вся сила 
«индийского чародея» заключалась в том, что он сумел 
приноровиться 
к кругу своих читателей и дать им произведения, удовлетворявшие их во 
всех отношениях. 
8 
Н а новый этап вступает развитие темы об Искандаре у великого ге-
ратского поэта Нураддин А б д ар-Рахмана Джами (7 ноября 1414—9 но­
ября 1492), друга и учителя Навои. Как увидим далее, есть основания 
полагать, что поэма Джами была закончена уже после «Садд-и Искан­
дари» («Вал Искандаров») и, следовательно, влияния на Навои оказать не 
могла. Н о мы все же считаем более целесообразным рассмотреть и ее, 
прежде чем перейти к анализу поэмы Навои. Дело в том, что обе поэмы 
вышли из одного и того же круга и созданы людьми, имевшими во многих 
отношениях одинаковые взгляды. Можно допустить, что Навои, создавая 
«Хамса», не раз беседовал на эти темы со своим учителем, хорошо знал 
его мнения, что эти произведения созревали почти в одно и то же время 
при очень сходных условиях. Едва ли Джами утаивал от своего гениаль­
ного ученика свои познания. Весьма возможно, что он давал ему указания 
относительно необходимой литературы и тем самым вводил в круг мыслей, 
которые были привычны ему самому. Таким образом, рассмотрение этой 
поэмы сможет принести значительную пользу в дальнейшей работе, и, как 
я полагаю, появление посвященной ей главы будет здесь вполне уместным. 
Точное название своей поэмы Джами указывает в главе, посвященной, 
как и у предшественников его, прославлению слова и указанию причин на­
писания книги. Он говорит: 
352