Сопоставляя все эти факты, можно прийти к выводу, что Джами и Навои прибегали к такому многообразию жанров в своей поэтической деятельности с совершенно определенной целью. Их задача — показать, что жанры эти вовсе не умерли, что их вполне можно оживить, если только не подходить к ним формально, а наполнить их глубоким идейным содержа­ нием. Здесь крайне важно отметить, что Джами поощряет своего друга писать не по-таджикски, а на его родном языке. Джами было прекрасно известно, с каким совершенством Навои* вла­ дел персидским и таджикским языками. Казалось бы, он должен был тол­ кать его именно в этом направлении. Н а самом же деле мы видим обрат­ ное. Джами больше всего хвалит именно тюркские произведения Навои. Попытаемся разобраться в причинах этого. Нет сомнения, что момент ди­ дактический, стремление пропагандировать свои взгляды в возможно бо­ лее широких кругах было одним из самых важных факторов в жизни Джами. Эта черта наблюдается в деятельности большей части суфийских поэтов. Если им приходится действовать в среде, где их родной язык понятен не всем, они очень часто прибегают и к другим языкам, даже тогда, когда владеют ими недостаточно свободно. Вспомним, что Джала- ладдин Руми писал также и по-турецки, сын его Султан Велед кроме пер­ сидского и таджикского — по-турецки и даже по-гречески. Касим ал-Анвар писал не только на своем родном языке, но также и по-гилянски, и по- азербайджански. Тюрки — староузбекский язык — в X V в. играл в Хорасане уже исключительно большую роль. Хотя почти все Тимуриды прекрасно вла­ дели персидским и таджикским, но языком интимного общения при герат- ском дворе, вероятно, был все же тюрки. Среди тимуридской военной аристократии этот язык был, надо думать, господствующим, так же как и в дружине. Таким образом, если Джами хотел своими произведениями влиять и на эти круги, ему необходимо было пойти по стопам своих пред­ шественников и обратиться и к этому языку. М ы не знаем, делал ли Джами такую попытку, ибо подлинность при­ веденных выше приписываемых ему староузбекских стихов доказать пока трудно. Н о Джами и не нужно было прибегать к таким мерам. Принимая во внимание полное единодушие его с Навои, он мог совершенно спокойно доверить распространение и их общих взглядов в среде тимуридской знати своему другу. Это было тем более правильно, что Навои прекрасно знал и тимурид- скую знать, и широкие массы тюркского населения Средней Азии, и что государственный опыт Навои был, конечно, значительно более обширен, чем собственный опыт Джами. Посмотрим теперь, в какой мере совпадают основные взгляды наших поэтов. Навои в своих прекрасных творениях воспевает любовь. Н о о какой любви здесь идет речь? Последнее время делались попытки толковать любовь Навои в смысле обычной, земной, плотской любви. Н о можно ли поверить в то, что Навои на протяжении более тридцати лет в десятках тысяч бейтов писал все время только о любовных увлечениях, действитель- ных и мнимых? Едва ли такую черту можно увязать с величавым обликом родоначальника узбекской литературы. Большая часть прежних исследова­ телей хотела видеть в этой любви (ишк~и хакики) суфийскую любовь к богу. Нет сомнений в том, что в какой-то мере Навои говорит и о ней. Навои не был сторонником сухого, узкого мусульманства. Показную праведность, служившую покровом для обманывания масс и личного обогащения «праведников», он обличал всегда. Н о философская форма ислама, преломленная через мировоззрение накшбанди, им безу­ словно была принята. Поэтому его высказывания о любви в известной 18* 275