В. В. Бартольд правильно замечает, что Шейбани-хан едва ли имел 
достаточно ясное представление о личности Хусайна. Слова эти, конечно, 
относились в первую очередь к культуре, созданной при нем под руководст­
вом Навои в Герате, городе, которому, по мнению Бабура, не было рав­
ного в мире. 
Понятно, что жизнь такого человека, как Навои, не могла не оставить 
следа в народном воображении. И м я Навои живет и поныне в самых ши­
роких массах. Его помнят не только в Узбекистане, где многие из его ли­
рических произведений успели слиться с народной песней. Его вспоминают 
и в Туркмении, и в Азербайджане, и в Казахстане, и в Афганистане. 
И хотя литературная деятельность его была направлена преимущественно 
на создание произведений на его родном языке, но помнит о нем также и 
таджикский народ. 
Рассказов о нем несметное множество, но, к сожалению, пока собрано 
и, что еще важнее, издано крайне мало. Поэтому мы ограничимся здесь 
двумя памятниками, согласно персидской пословице, «пригоршня покажет, 
чем мешок набит». 
Один из этих памятников затрагивает крайне 
интересный 
вопрос 
о личной жизни Навои. Насколько можно судить по сохранившимся мате­
риалам, Навои не только не имел гарема, но даже вообще никогда не был 
женат и всю свою жизнь оставался холостым. Это, по тогдашним обычаям, 
было явлением совершенно необычайным и исключительным. Если человек 
иногда и оставался в те времена холостым, то исключительно в силу от­
сутствия материальных средств, необходимых для брака и уплаты калыма. 
Такой помехи в жизни Навои, конечно, не было. 
Нельзя даже думать, что это обстоятельство было вызвано его склон­
ностью к суфизму. Хотя приписываемое Мухаммаду изречение «нет мона­
шества в исламе» (ла рахбанийата 
фи~л~ислам) 
подложно и возникло после 
II в. X. (т. е. уже в I X в.)
 3 8 9 , но распространение оно имело широчайшее, 
и даже суфийские шейхи по большей части не отказывались от семейной 
жизни
 3 9 0 . Следовательно, и это не могло быть в данном случае причиной. 
Сам Навои в силу исключительной скромности почти ничего не го­
ворит в своих произведениях о своей личной жизни. Принимать всю его 
любовную лирику за отражение его личных переживаний, конечно, нельзя, 
ибо тогда пришлось бы прийти к предположению, что на протяжении всей 
жизни Навои был обуреваем совершенно невероятными страстями. Если бы 
что-либо подобное было, то, конечно, остался бы какой-то след у современ­
ников. 
Единственный более или менее ясный намек на что-то вроде любовной 
трагедии Навои мы находим во вступительной части поэмы «Фархад и 
Ширин», где поэт говорит о себе так: 
Н А В О И И Ф О Л Ь К Л О Р 
3 8 9 L . Massignon, Essai sur les origines du lexique technique de la mystique musulmane 
Paris, 1922, p. 124. 
3 9 0 Вспомним того же Джами. 
198