сделал бы я тот сад веселым лугом, 
сделал бы тот город целой областью. 
Таковы были у меня постоянно мечты, 
пока не пришло мне от судьбы то, 
что пошел я вслед за двумя первыми. 
И осуществилось мое желание, наконец, 
теперь, когда третья горестная книга 
лишила меня разума и рассудка, 
такова надежда, что и она 
не будет ниже двух первых: 
то есть «Пяти сокровищ» того, 
а затем «Пяти сокровищ» этого. 
Но, говорит Навои, он ставил себе и еще одну задачу: 
<x_5 Ix—* O) L-
C5 
^ 
J ^ i — A - 
^—UX—FT 
* 
^ 
^ c>—JJJ—^ 
LÄ—<—i^-^-x^^c 
> 
^Jü 
J^*i 
Я, измученный, когда провел это начертание, 
когда повел калам для сочинения его, 
при описании этой вечной любви 
моей целью было не само предание. 
Дух склонялся к его содержанию, 
предание было лишь его придатком. 
Но когда содержание было изложено, 
предание стало ему подходящей одеждой. 
Таково было намерение: те люди, 
которые в слове выявили величие 
и, начертав эту книгу, 
разрисовали лицо страницы, — 
если их тонкие мысли и покорили мир, 
их вопли покорили людей и джиннов, 
но, так как персидским был ход их мыслей, 
тюрки получали от них меньше услады. 
На том языке были сложены стихи, 
которым радуется понимающий по-персидски. 
Я, начав передавать предание, по-тюркски 
рассказал эту повесть, 
чтобы, когда станет она известна миру, 
и тюркский народ получил удел. 
Там же, л. 37а. 
143