Любит добрых всякий, кто есть в мире; если ты злых любишь, то ты всех победил. Можно думать, что на этих же принципах покоились и учения шейха Са'даддина Кашгари. Джами был под его началом до самой смерти шейха, иначе говоря, полную самостоятельность он получил, когда ему испол­ нилось сорок два года и он был вполне созревшим человеком. Таким об­ разом, понятно, что учение Накшбанда стало его второй природой. Он также всю жизнь страстно протестовал против всякого ухода от людей: Избегай шейха, проводящего «сороковину уединения», и его сороковину, ведь она холоднее (безвкуснее, пошлее), чем сорок холодных дней месяца дая. Н о самый характер подготовки Джами исключал возможность пол­ ного ухода в практику. Джами хотел получить философское обоснование такого образа жизни. Он нашел его в философских произведениях одной из своеобразнейших фигур мусульманского мира, знаменитого шейха Мухииддина Ибн ал-Араби (1165—1240). Произведения этого мыслителя вызывали величайшее возбуждение, доходившее до того, что одни призна­ вали его святым и чудотворцем, а другие — злостным еретиком и врагом ислама. Можно утверждать, что те накшбанди, которые были склонны к углублению в философские проблемы, весьма интересовались произведе­ ниями Ибн ал-Араби. Интерес к ним проникал даже и в придворные сферы. Ибн ал-Араби в одном из своих произведений развивает свое­ образную мысль о том, что иблис (сатана) не может рассматриваться как враг бога. Отсюда следовал вывод о том, что и фараона, т. е. того фа­ раона, при котором выступал Моисей, тоже надлежит оправдать. И вот Султан-Хусайн приказывает организовать в главной мечети Герата дискус­ сию о неверии фараона и сам спорит на эту тему с законоведами 2 4 8 . Близкие Джами люди тоже были большими знатоками произведений Ибн ал-Араби, и можно думать, что в их тесном дружеском кругу не раз происходили жаркие дискуссии об отдельных темных местах в сочинениях этого философа. Жизнь Джами после вступления в орден протекала тихо. Время свое он делил между научной работой и общением с близкими и друзьями. Стихи он начал писать еще при Шахрухе. Хотя приближения ко двору он не искал, но некоторые произведения посвящал носителям власти. Одна из его поэм посвящена даже турецкому султану Байазиду II (1481—1512). Делал он это не в погоне за популярностью или в надежде получить крупный подарок. Цель его — наставлять и учить носителей власти. Это та самая задача, которую ставили себе еще ранние мусульман­ ские аскеты и о которой всегда говорил великий азербайджанский поэт и мыслитель Низами. Если бы Джами интересовался подачками, он не осу­ ждал бы так сурово современных ему поэтов: Там же, стр. 44. Джами, Куллийат, 2796. Низами, Макамат, л. 49 а, б. 114