Нет у меня желания любоваться кипарисом и розой, если нельзя любоваться в саду тем розовощеким кипарисом. Зачем выстроила она ряды ресниц, если в стране души не намереваются очи ее всякий миг творить убийство и грабеж. Навои говорит, что подражать этой газели не смог никто, в том числе и он сам. Сомневаться в правильности утверждения такого знатока поэзии, как Навои, мы не смеем. В чем же причина этой неподражае­ мости. Сравнение стройного стана красавицы с кипарисом, ее цветущего лица с розой к тому времени насчитывало уже по меньшей мере пять веков существования. Н о что сделано в этой газели? В основе ее лежит то же, всем давно известное сравнение. Однако выражено оно не прямо, а изящнейшим намеком, причем оба полустишия первого бейта к тому же построены строго параллельно. Можно ли подражать этому бейту? Ду­ маю, что создать нечто аналогичное при условии, чтобы это не было пол­ ным повторением, действительно, почти невозможно. Султан-Хусайн внимательно изучал произведения своих предшест­ венников и современников и состязался с ними в мастерстве. Навои при­ водит бейт Лутфи, на который у Султан-Хусайна есть ответ. Следуя обычаю времени, Султан-Хусайн создавал и мухаммасы, избирая за основу газели Навои. Итак, мы имеем полное право заключить, что Султан-Хусайн не только способствовал расцвету староузбекской литературы своим покро­ вительством, но и сам был большим мастером слова, страстно любившим свой родной язык и глубоко его изучавшим. Н е случайно другой большой поэт и выдающийся политический дея­ тель этой эпохи, Захираддин Бабур, не особенно долюбливавший Сул­ тан-Хусайна, говоря о нем, называет его «великим царем», а о Герате говорит: «Во время Султан-Хусайна благодаря его управлению и заботливости блеск и красота (Герата. — Е. Б.) увеличились в десять и даже в два­ дцать раз». Даже такой враг Султан-Хусайна, как Шейбани-хан, занявший его престол, говорил о нем, что «яснее солнца и несомненнее вчерашнего дня — со времени пророка не было царя, более знающего, умного и утон­ ченно образованного, чем Султан-Хусайн». Конечно, рядом с великим Навои его поэзия блекнет, выглядит своего рода забавой, салонной игрой, однако многое, что нам в этой поэзии сей­ час кажется вычурным, неестественным, нужно отнести не за счет лич­ ности Султан-Хусайна, а за счет вкусов того времени, господствовавшего тогда литературного стиля. Выступить в роли реформатора Султан- Хусайн не мог. Д л я этого нужно был-> обладать гением Навои и его смелостью. Н о нужно подчеркнуть, что Султан-Хусайн, увлекаясь литера­ турой, не пошел по линии наименьшего сопротивления, не стал на путь подражания персидской поэзии на персидском же языке, а совершенно со­ знательно боролся за процветание своего родного языка, поддерживая в этом других и работая над языком лично. Это была работа, требовавшая неустанного собирания материала, изучения говоров, народной поэзии, по­ стоянного экспериментирование. Свидетельство Навои и сохранившийся «The Bâbar-nâma», fol. 188а. 63