Лутфи широчайшим образом пользуется редифом, — редкая газель его не 
имеет. Это — доказательство его громадного технического мастерства. 
Лутфи в этом искусстве достигает 
того, что в некоторых 
газелях 
почти все полустишие целиком становится редифом, что необычайно уве­
личивает музыкальную силу стиха. Поразительный пример столь длин­
ного редифа мы находим в такой газели: 
Нужно обратить внимание, что рифма здесь в самом начале полу­
стишия: шайда — расе а — йа, вся остальная 
часть 
строки — редиф. 
Это 
повторено в этой газели восемь раз. Только большому мастеру слова под 
силу такое построение газели. 
Н е менее блестяще Лутфи пользовался и трудной формой, носящей 
название туюг. Эта форма, как отмечает Навои, персидской поэзии неиз­
вестна, она свойственна только поэзии на различных тюркских 
языках. 
Туюг — по внешней форме руба'и, 
это 
тоже 
четверостишие 
со 
схемой 
рифм а-а-б-а. Н о отличие его от руба'и заключается в том, что туюг, 
во-первых, пользуется иным размером 
(руба'и имеет свой собственный, 
лишь ему свойственный размер, а туюг обычно пишется размером рамал, 
по схеме: — w 
| — w 
| — w — ) , а во-вторых, — и это особенно 
важно — рифма в туюге составляется из омонимов, т. е. слов, имеющих 
одинаковое звучание, но различное значение. Следовательно, в туюге в ка­
честве рифмы могут быть использованы только такие слова, которые имеют 
не меньше трех разных значений. Понятно, что таких слов немного и что, 
следовательно, создать хороший туюг крайне трудно. 
Туюги ведут свое происхождение от фольклора тюркских народов, 
которые всегда очень любили эту игру словами. В X I V в. туюги включил 
в свой диван туркменский поэт Бурханаддин, бывший правителем Сиваса 
(в Малой А з и и ) ; 
есть туюги и в диване одного из 
предшественников 
Лутфи в Средней Азии — Амири. Н о Лутфи первым сумел поднять эту 
форму до высшего мастерства, наделив свои туюги столь характерными 
для него простотой и изяществом. Вот пример его искусства: 
1 0 7 Там же, л. 41а. 
1 0 8 Цитировано из туюгов Лутфи, опубликованных А. Н. Самойловичем (Из 
тую* 
гов чагатайца Эмири, 
стр. 78). 
Унизило и опозорило это сердце, это сердце. 
Мой стан, прямой как стрела, из-за чернобровых 
постоянно луком сгибает это сердце, это сердце. 
О сердце, что за неуместное бремя на тебе, 
когда есть этот локон, дождем сыплющий амбру. 
Неси бремя притеснения, насилия, заносчивости, 
настанет день, когда скажут: «Есть прием!» 
57