обосновано. Н о что тысячи «газелекропателей» и X X в., да и X V в. дей­
ствовали и действуют именно так, в этом сомнения нет. Н е случайно поэты, 
владевшие 
более совершенной 
техникой, стремились 
и газель обратить 
в головоломное упражнение, выбирая трудные рифмы, длинные и необыч­
ные редифы, вводя в газель все обилие фигур схоластической поэтики. 
В результате и газель, бывшая первоначально выразителем подлинных 
чувств, перерождалась в своего рода математическое упражнение, которое 
могло заинтересовать только изощренного в тайнах схоластической поэтики 
читателя. Х а ф и з создал газель, в X V в. ее превратили в схоластику. 
Наконец, упомянем, что тимуридские поэты, правда в значительно мень­
шей степени, пытались сохранить и муназаре 
(тенцону), получившее такое 
блестящее развитие под каламом Асади Туси еще в X I в. М ы уже упоми­
нали о «Прении неба и земли» Арифи. Талиб Джаджарми (ум. в 1450 г.) 
написал «Прение мяча и човгана». Некий ходжа Мас'уд Кумми в 1462 г. 
поднес Навои муназаре, названное им «Махзан-и ма'аи» («Сокровищница 
глубоких мыслей») и содержавшее прение меча и калама. Тема эта в при­
ложении к такому мастеру калама, как Навои, вполне уместна. 
Скажем еще несколько слов о прозе. В сущности и в X V в. художест­
венная проза занимает среди литературных произведений весьма скромное 
место. Проза применяется преимущественно историками, используется в ли­
тературе дидактической и научной или полунаучной. 
Н о во всех этих областях она переживает в то время крупные измене­
ния. Если Бейхаки или даже Джувейни просто старались изложить свои 
мысли и иногда излагали их довольно-таки негладко, то в X V в. проза по 
изяществу не должна была уступать поэзии. Строятся длиннейшие пе­
риоды, украшенные 
рифмой, 
переполненные 
сложнейшими 
образами 
и 
сравнениями, подчас затемняющими мысль настолько, что фразу нужно 
перечитать несколько раз, пока смысл ее станет понятным. Даже такие 
крупные историки, как Шарафаддин А л и Йазди и Мирхонд, пишут язы­
ком, доводящим неискушенного в поэтике читателя до отчаяния. Естествен­
ный, простой язык в эти годы произвел бы впечатление чего-то выпадаю­
щего из рамок литературы и науки и едва ли удостоился бы внимания тог­
дашних ценителей литературы. 
* 
К каким же выводам приводит нас этот по необходимости весьма сжа­
тый обзор тимуридской литературы? 
Прежде всего бросается в глаза паразитическое разрастание техники 
в ущерб содержанию. Впечатление такое, что тема интересует поэта весьма 
мало. Он готов взяться за любую тему. Более того, чем она менее значи­
тельна, тем большую возможность получит он блеснуть своим мастерским 
владением словом, показать, что и на таком фоне он сумеет создать ряд 
звучных строк. Его не интересуют ни мысль, ни чувство, это второстепен­
ная сторона. Главное — удивить читателя фокусом, какого до него не при­
менял еще никто. 
Таким образом, приходится констатировать, что хотя мы и говорим 
о расцвете персидской поэзии в тимуридскую эпоху, но расцвет этот был 
весьма своеобразен и скорее был своего рода упадком. Расцветала техника, 
умирала литература, становившаяся игрушкой и забавой. Нужно ли гово­
рить о том, что это показатель того, что литература принадлежала только 
верхушке общества. Чрезмерная осложненность делала ее доступной лишь 
для весьма узкого круга читателей, преимущественно 
феодальной 
ари­
стократии и связанных с нею работников придворных канцелярий, зажи-
45