78 
Исследование 
вграл,  по  словам  вашего  автора,  роль  своего  рода  убежища,  где 
находили  защиту  и  приют  все,  кто  был  обижен  и  обездолен,  начиная 
с  недавнего  сановника  и  кончая  последним  нищим.1  Все  эти  сообще­
ния  лишний  раз  доказывают,  насколько  суфизм  дервишеского  ордена 
накшбандиев,  представителями 
которого  были  джуйбарские  шейхи, 
являлся  ярким  выразителем  идеологии  класса  феодало в  своего  вре­
мени. 
Отмечая  такого  рода  панегирические  моменты  лишь  между  прочим, 
мы остановимся  несколько  подробнее на той части  повествования  нашего 
автора,  где  он  говорит  о  хозяйственной  деятельности  своего  отца. Эти 
сообщения  имеют  значение  для  нас  не  только  с  точки  зрения  нашей 
темы,  но  они  важны  и  в  том  отношении,  что  дают  наиболее  реальное 
определение  того  удельного  веса,  каким  пользовался  ходжа  Тадж 
ад­Дин  среди  правящих  кругов  бухарского  общества. 
Один  из  такого  рода  рассказов,  передаваемых  автором  от  лица 
Кок  Кёз­букаула  (слуги  Тадж  ад­Дина)  гласит  следующее. 
„Однажды  его  высочество  (навваб,  т.  е.  хан)  Имам­кули  назначил 
Джуман­бия  на  должность  диванбеги.2  Его  святейшество,  наш  ишан3 
и 'Абд  ар­Рахим­ходжа  направились  к нему  [бию], чтобы его поздравить. 
Его  святейшество,  наш  ишан,  обратившись  к  нему  [бию],  сказал:  «Мы 
весьма  довольны,  что  хан назначил  вас  на  должность  диван­беги».  Тот 
в  ответ  сказал  ишану:  «Свой  первый  деловой  разговор  я  начну  с  вас, 
так  как  если  я  этого  не  сделаю,  то  я  вообще  не  в состоянии  буду  что 
либо  предпринять». 
„Когда  [бий]  произнес  эти  неподобающие  слова,  ишан  замолк.  По 
окончании  приема  [ишан]  вышел  и  весьма  огорченный  направился 
в  Джуйбар. 
„В  эту  ночь, — [рассказывает] букаул, — я  увидел  во  сне,  будто  иду 
помолиться  на  мазар  святого  ходжи  Са'да.  Пройдя  половину  пути, 
я  увидел,  что  со  стороны  мазара  [навстречу  мне]  идет  ходжа  Аваз, 
являющийся  одним  из  близких  людей  нашего  ишана,  а  в  руках  у  него 
ужасно  страшный  тигр  (шир). «Что  ты хочешь с ним сделать  ходжа?» — 
спросил  я.  Тот  ответил:  «Разве  тебе  неизвестно,  что  Джуман­бий 
теперь  диванбеги  и  какие  дела  он  творит.  Я  хочу  привести  [тигра], 
чтобы  он  разорвал  его  [Джумана]  на  куски».  После  этого  видения 
я  совершил  на  утро  омовение  и  направился  для  совершения  намаза. 
Было  время  завтрака.  Ишан приказал подать себе еду и стал  завтракать. 
Найдя  ишана  в  хорошем  расположении  духа,  я  думал  доложить  ему 
[о  своем  видении]. Не  успел я ничего  произнести,  как ишан мне  сказал: 
«ьукаул!  Нам  такие  вещи  не  подходят.  Это  ошибка...  Это  бывало 
[только]  в  старину  (буквально — при  наших  дедах)...» .  Я  замолчал. 
На  следующую  ночь  во  двор  [Джуман­бия]  ворвалась  какая­то  толпа * 
и  убила  его...  Никому  неизвестно — кто  это  был  и  откуда...".6 
Достаточно  сопоставить  этот  рассказ  с  рассуждениями  автора  о  том 
почете  и  влиянии,  какими  будто  бы  пользовался  ходжа  Тадж  ад­Дин 
при  дворах  бухарских  правителей,  чтобы  придти  к  выводу  несколько 
иного  порядка.  Действительно,  если  бы  влияние  ходжи  было так значи­
1  Матлаб  ат­талибин,  стр.  283  и  ел.,  287  и  ел. 
8  Заведующий  государственными  налогами  и  сборами. 
3  Lo  Ј;UMJ>I  >—'. «оа» — выражение,  употребляемое  всюду  автором  вместо  имеаа 
Тадж  ад­Дина. 
4  В  тексте—(_,».• >,  что  может  быть  переведено  также  как  „сборище". 
6  Матлаб  ат  талиб'ин,  стр.  383,  384.  Текст  см.  в  „Приложении".