228 Е. Э. БЕРТЕЛЬС учесть, что именно с этого времени интерес к родным языкам во всех частях бывшего халиф ата выявляется все яснее и яснее, что этот интерес особенно силен у лучших представителей каждого народа, то станет понятно, что тот приток сил, который персидская литература как литература международная ранее получала со всех сторон, теперь должен был резко сократиться. Персидская литература беднеет за счет роста литератур других народов. Это естественно и закономерно, так и латинская литература европейского средневековья замирает, отдавая свои силы литературам английской, ф ранцузской, итальянской, немец­ кой. Сходство процесса затуманено только тем, что персидский язык XV II—XVIII вв. меньше отличается от языка классического периода, чем, скажем, язык итальянский от латыни. Процесс еще осложняется ф ормированием литературы таджикской. Отсю да не следует вывод, что таджикский народ до XV I века литературы не имел. Он, конечно, ее имел и имел с глубочайшей древности, но, как это почти всегда наблюдается в Средневековьи, не всегда его литературный язык совпа­ дал с разговорным языком масс. Персидская литература в Средней А зии несомненно обслуживала таджиков, но их в такой же мере обслуживала и литература на персидском языке, возникавшая в Закавказье, Иране и Индии до XV I в. Потому-то и приходится смотреть на классическую персидскую литературу, как на общее достояние многих народов. Начиная же с XVI в., это деление не только возможно, но и вполне естественно. Влияние Мушфики на развитие персидской литературы в Иране XVII— XVIII вв. равно почти нулю, так же как равно нулю, скажем, влияние таких, игравших крупную роль в Иране, поэтов, как Ка’ани, Шейбани, Ягма на литературы таджикскую и узб екскую . Зато с этого времени такую же трудность представляет разграничение между литературой персо-индийской, с одной стороны, и литературами таджикской и узбекской, с другой. Оторвать Бедиля от Средней А зии было бы ф ормализмом, но связать его только с таджикской литературой означало бы не считаться с ф актами и искажать историю, ибо еще со всем недавно узбеки читали этого поэта так же охотно, как и таджики. Какие же выводы следую т из всего это го ? Прежде всего тот вывод, что персидский язык активной роли среди народов Средней А зии уже играть не может. Национальные языки сложились, окрепли, за тридцать лет Советской власти достигли огромных успехов. Таджикский народ со здает художественные произведения на том языке, на котором он и говорит. Никакое движение назад к классическому языку не возможно, ибо оно оторвало бы литературное произведение от массового читателя, следовательно, привело бы к созданию произведения никому не нужного и обреченного на бесславную гибель. Второй вывод. Построение истории литературы многих народов Средней А зии невозможно б ез привлечения материалов на персидском языке. Попытка написать историю узбекской литературы, не учитывая персидской поэзии, имевшей распространение в Средней А зии, дала бы однобокое, кривое изображение, не позволила бы наметить основные ведущие линии. Этими выводами пока и ограничимся. Их, мне кажется, достаточно, чтобы признать один очень важный факт: старые представления об исто­ рии персидской литературы, выработанные западно-европейским востоко­ ведением, отжили свой век. В результате работ советских востоковедов они должны быть полностью пересмотрены, причем пересмотр этот даст очень много для дальнейшего изучения культурного наследия восточных республик нашей великой родины.