ДЕСЯТЬ НОВЕЛЛ
Старого узбека-ластуха избрали в 
президиум большого торжественного 
собрания в столице, в Ташкенте — 
собрания, в котором принимали уча­
стие члены правительства.
Q h был примерный пастух, лучший 
ударник. Его делегировали сюда 
на 
съезд, и он приехал поездом. В час 
избрания в президиум он сидел в зад­
них рядах зала и, когда избранных 
просили пройти на сцену, он пошел 
вместе с другими.
Он шел спокойно и величаво, как 
всегда. Шел по узкой тропе между 
креслами. На него смотрели со всех 
сторон с удивлением, с улыбками, с 
восторгам: пастух! Простой пастух! 
Больше сорока лет пастух!
Старое лицо в глубоких морщинах, 
седая борода, библейская, древняя и 
глаза зоркие, совершенно спокойные. 
Хотелось бы сказать: мудрые. 
Но 
мудрость проявляется не всегда 
в 
глазах. Она бывает и в осаике, и в 
плечах, и в походке, и в жестах.
Но что было в нем главное? Ведь 
таких событий не было в его жизни.
Он в первый раз был послан 
на 
съезд и в первый раз в жизни изби­
рался в такое 
блестящее, 
высокое, 
руководящее 
жизнью 
всей 
страны, 
общество.
Что же было в нем главным 
в 
этот никогда неизведанный захваты­
вающий, потрясающий и неповтори­
мый момент?
Он волновался? Плакал от умиле­
ния? Был подавлен неслыханным по­
четом?
Нет.
Было совершенно очевидно, что он 
нисколько не волнуется и не растро­
ган, и не подавлен, и не возвеличен. 
Было совершенно ясно, что высший 
почет он принял, как должное. Точ­
но эго давно ему причиталось.
Он спокойно сел за стол президи­
ума и спокойно и гордо прикоснул­
ся к опимке кресла.
Он чувствовал себя хозяином — и 
в этом зале, и в поле, когда стерег 
стада. Он знал людей, он знал жи­
вотных. Высокое небо, широкие про­
сторы и вольная мысль давно убе­
дили его в том, что хозяином стра­
ны может быть только тот, кто тру­
дится. За эго сознание — .необычай­
но крепкое в нем и ясное — его и 
выбрали на съезд.
И после съезда, как и до него, 
оно — это сознание — передавалось
1
(Из цикла „Тысяча") 
Еф им З о з у л я
другим пастухам и крестьянам, жите­
лям долин и гор, шедшим и ездив­
шим по крутым тропинкам, пескам и 
глинам широкой большой и родной 
страны.
2
Жара. Полдень. Доропа между хло­
пковыми- полями. 
В поле работают 
узбечки-колхозницы. 
Собирают хло­
пок. У каждой на животе мешок, 
в 
который 
ообирается 
нежная, белая 
мякогъ растения. 
На этот раз сбор 
малоуспешен и труден. Было несколь­
ко холодных дней. Хлопок в короб­
ках полузамерз. Он влажен и смор­
щен. Многие коробки не .раскрылись. 
Жалко и неприятно проходить мимо 
недозревших стеблей.
По дороге редко 
кто 
проходит. 
Поэтому каждый прохожий заметен. 
И вот идет женщина с девочкой. На 
женщине зеленая, а не обычная стан­
дартная серая паранджа. Женщина 
устала от жары и долгого пути. В 
поле нет мужчин и она приоткрыла 
над лицом тягостный хобот из кон­
ского волоса — это главное лицевое 
прикрытие.
Она смотрит на колхозниц внима­
тельно, с большим любопытством.
Остановилась. Девочка, идущая 
за 
ней, несет, 
обняв 
обеими 
руками, 
большой самовар. Они идут с базара.
Работающих колхозниц раздражает 
эта парочка. Какое благодушие, ка­
кое довольство, какая паранджа на 
красивой, 
высокой — совершенно 
ясно ■— не робкой и не забитой жен­
щине! Они сбросили паранджи уже 
больше года, а эта носит ее еще, 
повидимому 
из 
лицемерия, 
из тру­
сости, из желания угодить кому-то— 
мужу или отцу. 
Ведь им, работни­
цам, тоже нелегко было сбросить это 
гнусное 
покрывало — достаточно 
грозились 
и 
отцы 
и 
мужья; 
по­
следние находили столько доводов! 
Но сняли! Сняли, несмотря на труд­
ности! А эта ходит, дрянная кукла!
С самоваром! И паранджа еще зеле­
ная, с претензией на отличие и изя­
щество!
И в поле, в звенящей тишине, под 
голубым безоблачным небом, где на 
далеком расстоянии слышно каждое 
слово, начинается разговор:
— Почему ты еще в парандже? 
Ты, молодая и здоровая? Нравится 
легкая жизнь?
Молодая женщина ощущает острый 
удар от этого вопроса. Она не ждала 
его. Вначале вспышка злобы — ка­
кое дело этим женщинам до нее?! 
Но у нее нет слов, чтобы ответить, 
нет- пыла, не хватает задора. Она 
застигнута врасплох.
Вопрос попал в центр того, что ее 
давно мучает, делает отсталой, ста 
рой, жалкой и против чего еще нет 
достаточной решимости выступить.
— Богатые закрывались, а колхоз­
ницы ходят открытыми! — продолжает 
она — так 
резко говорит 
это, 
гак 
прямо, 
очень 
обидно, 
ибо 
упрек 
правдив.
Она смущена. Вступить в перебран­
ку нетрудно — кому ума недостава­
ло! Женщина в зеленой парандже мо­
гла 
бы 
ответить 
колхозницам — и 
зло, и может быть остроумно. Но 
она не отвечает. Ей явно неприятно. 
И больно. И стыдно. Она говорит, 
трогаясь в дальнейший путь, — сто­
ять здесь и смотреть на работу уже 
неловко. Она говорит:
— Я вовсе небогатая. Я такая же, 
как вы. Я только на-днях поступила 
работницей на текстильную фабрику.
И 
быстро 
удаляется — стройная 
даже в парандже, скрывающей фор­
мы женщины, и более высокая, чем 
обычно 
бывают 
узбечки. 
Девочка, 
слепка напуганная* .разговором, робко 
идет за ней с самоваром. Обе удаля­
ются, уменьшаясь в перспективе до­
роги.
Но короткий разговор оставил яв­
ный след. Он остался где-то тут 
в 
голубом, жарком воздухе, он попал 
в наболевшее место. Женщина в зе­
леной парандже, текстильная работ­
ница, унесла его и с собой — унес­
ла упрек нового старому, и он бу­
дет долго храниться в ней.
3
Нельзя определить, кто он: курд, 
туркмен, узбек, 
татарин — может - 
быть армянин, может быть ассириец, 
может быть европеец, 
до 
предела 
просмоленный и обугленный солнцем 
Главное: на смуглом, остром лице— 
злая, окончательная, сосредоточенная 
и 
титанически 
сдерживаемая 
нена­
висть. 
Кто его обидел? 
Когда нет 
клиентов, он сидит в своей будочке 
чистильщика обуви неподвижно, гля­
дя на тротуар, а не «а людей. Он 
отгородился от мира в своей фанер­
ной будочке и не хочет никого ви­
деть. Если в поле его зрения попа­
дает .прохожий, 
он 
отворачивается, 
как от гадины. О, если бы он мог 
расправиться с людьми!
65